Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Борис Горбатов ПИСЬМА К ТОВАРИЩУ. Родина

1
Товарищ!
Где ты дерешься сейчас?
Я искал тебя в боях под Вапняркой, под Уманью, под
Кривым Рогом. Я знал, что найти тебя можно только в
жарком бою.
Помнишь морозные финляндские ночи, дымящиеся разз
валины КиркааМуолы, ледяную ВуоксииВирта и черные камм
ни на ней? Помнишь, обнявшись, чтобы согреться, мы лежаа
ли в землянке на острове ВаасиккСаари, говорили о войне и
Родине? Над нами было маленькое небо из бревен в два
наката. Чужой ветер дул в трубе. Чужой снег падал на крышу.
Мы дрались тогда на чужой земле, но защищали безопасность
нашей Родины. Каждый метр отвоеванного нами льда и снега
становился родным: мы полили его своей кровью. Мы не
отдали бы его ценою жизни — он принадлежал Родине.
Родина! Большое слово. В нем двадцать один миллион
квадратных километров и двести миллионов земляков. Но для
каждого человека Родина начинается в том селении и в той
хате, где он родился. Для нас с тобой — за Днепром, на
руднике, в Донбассе. Там наши хаты под седым очеретом —
и твоя, и моя. Там прошумела наша веселая юность — и моя,
и твоя. Там степь бескрайна, и небо сурово, и нет на земле
парней лучше, чем донбасские парни, и заката красивей, чем
закат над копром, и запаха роднее, чем горький, до сладости
горький запах угля и дыма. Там мы родились под дымным
небом, под глеевой горой; там до сих пор звенит серебряной
листвой тополь, под которым ты целовал свою первую девушш
ку; там мы плескались с тобой, товарищ, в мелком рудничном
ставке, и никто меня не уверит, что в море купаться лучше.
Но и спорить об этом не буду ни с одесситом, ни с севастоо
польцем. Каждому — свое. 100
Для нас с тобой, товарищ, Родина началась здесь. Здесь
начало, а конца ей нет. Она безбрежна. Чем больше мы росли
с тобой, тем шире раздвигались ее границы. Больше дорог —
больше сердечных зарубок.
Помнишь городок на далекой границе — Ахалцых? Тут мы
начали свою красноармейскую службу. Помнишь первую ночь?
Мы стояли с тобой на крепостном валу и глядели вниз, на
североозеленые камни зданий, на плоские крыши, на яблоо
невые сады, на весь этот непонятный и чужой нам мир,
слушали непонятный, чужой говор, скрип арб, рев буйволов
и говорили друг другу:
— Ну и забрались мы с тобой! Далеко!
Отчего же, когда через два года уходили мы отсюда «в
долгосрочный», горько заныло сердце? Весь город шел проо
вожать нас до Большого Прощального камня на шоссе у
сахарной высотки, и полкового барабана не было слышно изз
за гула напутственных криков.
— Швидобит! — кричали нам друзьяягрузины, и мы уже
знали: это значит — до свиданья.
— Будь счастлив в большой жизни, елдаш кзылласкер! 1 —
кричали нам наши друзьяятюрки. Родные наши!
Так входили в наши сердца разноплеменные края нашей
Родины: и апшеронские песчаные косы, и черные вышки
Баку, куда ты ездил с бригадой шахтеров, и ржавая степь
Магнитки, и снега Сибири. И хотя ты никогда не был на
Северном полюсе, сердце твое было там. Потому что там, на
льдине, плыли наши русские советские люди, плыла наша
слава.
Вот и сейчас я сижу в приднепровском селе и пишу тебе
эти строки. Бой идет в двух километрах отсюда. Бой за это
село, из которого я тебе пишу.
Ко мне подходят колхозники. Садятся рядом. Вежливо
откашливаясь, спрашивают. О чем? О бое, который кипит
рядом? Нет! О Ленинграде!
— Ну, как там Ленинград? А? Стоит, держится?
Никогда они не были в Ленинграде, и родных там нет,
отчего же тревога в их голосе, неподдельная тревога? Отчего
же болит их сердце за далекий Ленинград, как за родное село?
И тогда я понял. Вот что такое Родина: это когда каждая
1 Товарищ красноармеец. 101
хата под седым очеретом кажется тебе родной хатой, и каждая
старуха в селе — родной матерью. Родина — это когда каждая
горючая слеза наших женщин огнем жжет свое сердце. Кажж
дый шаг фашистского кованого сапога по нашей земле —
точно кровавый след в твоем сердце.
Товарищ!
Я не нашел тебя под Вапняркой, под Уманью, под Кривым
Рогом. Но где бы ты ни был сейчас — ты бьешься за родную
землю.
У Днепра мы задержали врага. Но, как бешеный, бьет он
оземь копытом. Рвется дальше. Рвется в Донбасс. На нашу
родную землю, товарищ! Я видел: уж кружат над нашими
шахтами его стервятники. Уже не одна хата под очеретом
зашаталась под бомбами и рухнула. Может, моя? Может,
твоя?
Пустим ли мы врага дальше? Чтоб топтал он нашу землю,
по которой мы бродили с тобой в юности, товарищ, мечтая
о славе? Чтоб немецкий снаряд разрушил шахту, где мы с
тобой впервые узнали сладость труда и счастье дружбы? Чтобы
немецкий танк раздавил тополь, под которым ты целовал
свою первую девушку? Чтобы пьяный гитлеровский офицер
живьем зарыл за околицей твою старую мать за то, что сын
ее красный воин?
Товарищ!
Если ты любишь Родину, — бей, без пощады бей, без
жалости бей, без страха бей врага!
2
Товарищ!
Я хочу тебе рассказать об Игнате Трофимовиче Овчаренко
из колхоза «Червонный яр».
Ты ведь знаешь, как рвутся мины? Точно хлопушки.
Сначала свист, потом треск.
А старик Овчаренко сидел под дубом и думал свою думу,
словно никаких мин не было. Странно было видеть штатского
человека вблизи огневой позиции. Но огневая позиция была
за церковью, в саду, а Овчаренко был здешний колхозник. Я
подошел к нему.
— Вы бы ушли, товарищ, отсюда, а? — нерешительно
сказал я и показал на разорвавшийся невдалеке снаряд. 102
— Невжели, — медленно, раздумчиво произнес он, словно
думая вслух, — невжели немцы войдут?
За косогором виднелся краешек поля. Ветер доносил отт
туда запах гречишного меда. Там шел бой. Если вылезть на
косогор и поглядеть в бинокль, можно увидеть, как наступают
немцы, падают в гречиху и снова идут.
— А вы что ж, не хотите фашиста? — спросил я и сам
удивился глупости своего вопроса — какой советский человек
хочет фашиста!
— Не желаю! — с силой ответил старик. — Не желаю я
фашистов. Не согласен. Я вам поясню почему. Я политики
касаться не буду. Я — мужик. И рассуждение мое мужицкое.
Меня в колхозе, — он усмехнулся, — зовут Игнат Несогласс
ный. Такое прозвище. В тридцатом году пришли меня агии
тировать в колхоз. Я говорю: нет, не согласный я. Шесть лет
агитировали. Шесть лет я не соглашался.
Он сорвал былинку и стал ее жевать.
— И все шесть лет думал я. С печи слезу — думаю, в поле
пойду — думаю, на базар поеду — думаю опять. А у мужика
думка одна: как жить лучше? И как ни прикидывал, одна путь
выходит: в колхоз! Выгоднее. Пять лет тому назад пришел я
и говорю: согласный! Принимайте!
Он задумчиво смотрел мимо меня, в поле, где буйно цвела
колхозная гречиха.
— Пять лет прожил, горя не видел, про горе думать забыл.
Эх, военный товарищ! Як бы время, повел бы я вас к себе в
хату, богатство свое показал, похвастался б. Что хлеба в
амбаре! Что кавунов! Меда! Птицы на дворе! И все — колхоз.
Гдеето совсем близко упала мина. На дубе встревоженно
зашевелились листья. Игнат Несогласный нахмурился,
вздохнул.
— Стреляют гады… — сказал я почемууто.
— Крушение жизни выходит, — тихо промолвил старик.
— Вот где горе! — и тут схватил меня за руку, прошептал
тоскливо, болестно: — Не можу я теперь без колхоза жить.
Чуете? Не можу!
Вот и все, что хотел я рассказать тебе, товарищ, об Игнате
Трофимовиче Овчаренко из колхоза «Червонный яр». Я ушел
в бой, а он остался под дубом думать свою думу.
Большая эта дума, товарищ: о судьбах Родины. Миллионы
Игнатов Согласных и Несогласных думают ее сейчас. Еще 103
вчера, до войны, бывало, ворчали Несогласные Игнаты, руу
гали поопростецки, поомужицки, жаловались на то и на се,
на беспорядки в колхозе. Но сейчас, когда беда раскинула
черные крылья над Родиной, когда враг грозит Игнату «круу
шением всей жизни», всего родного и привычного порядка,
горько, сурово задумался Игнат. Не может он без колхоза
жить! Не может вернуться к старому. Без сельсовета не может.
Без партии большевистской жизни ему нет. К кому пойдет он
со своей крестьянской душой, где отведет душу, «ругнет
бюрократов», но правды добьется? Обязательно добьется
правды, ибо правда у нас у всех одна.
Он привык работать в дружном коллективе, среди земляя
ков, работать на себя, труд измерять полноценным трудоо
днем, гордиться перед заезжим гостем своим богатым амбаа
ром и требовать от кооперации «городского товара» получше.
Что несет ему фашизм? Ярмо помещика. Вдовьи наделы.
Волостного старшину с нагайкой. Крушение милого, привычч
ного, родного порядка. Голод.
А мы с тобой, товарищ? Мы не знали другой власти, кроме
родной, советской. И, значит, мы не знали безработицы,
бесправия, черного дня.
Вот я проехал по прифронтовой полосе. Черт побери! Я и
сам не знал, как наша земля богата. Оно скрывалось до войны
по тихим животноводческим фермам, колхозам, эмтээсам, в
стороне от большака, это богатство. Война выплеснула все на
дорогу. Какие огромные стада у нас! Какие могучие, откорр
мленные кони! Сколько птицы! Какие хлеба, какие сады
шумят под ветром! Я ехал по дороге и видел: несколько
километров подряд один к одному стояли у обочины комбайй
ны, точно парад индустрии колхоза. А наши города? Те
маленькие, захолустные, безвестные районные центры, куда,
если бы до войны довелось, поехал бы сморщившись: глушь!
Оказывается, и они расцвели, растянулись, украсились. Захоо
лустья нет!
А дороги! Я к черту отбросил свою карту. Она устарела. Где
на ней это великолепное профилированное шоссе? Но акаа
циям всего пять лет, а моей карте шесть. Нет, не успеть
никакой карте за ростом нашего богатства.
И все это богатство отдать врагу? Отдать гаду? Разве для
него мы строили эти дороги, украшали города, откармливали
скот, сады растили? 104
Товарищ! Если ты любишь Родину, и власть нашу, и
богатство, и наше приволье — бей, без пощады бей, без
жалости бей, без страха бей врага!
3
Товарищ!
Я расскажу тебе о ресторане в Каховке. Там был баянист.
Он играл, а люди ели.
Говорят, он плохо играл. Не знаю. Я слушал два часа
подряд и наслушаться не мог. Он играл одно и то же два часа
подряд — «Каховку». Его лицо было торжественно серьезно,
словно он пел гимн. Умел ли он еще чтоонибудь играть? Не
знаю. Но я другой музыки не хотел.
И она неслась над тихой Каховкой, песня о Каховке
гражданской войны. И чудилось мне: пули поют, строчит
пулемет, и «девушка наша в походной шинели горящей Каа
ховкой идет». Песня о славе нашего оружия!
Они таяли, звуки этой песни, в степи под Херсоном, где
высокие травы, где курган, под которым спит матрос Железз
няк, где некогда шумели легендарные битвы, где творилась
легенда. А мы, потомки дел великих, сидели и слушали. И
нащупывали наган на боку.
Вот и наш черед пришел, товарищ, для великих дел. В этой
песне о Каховке не хватает куплетов про нас с тобой. Они
будут!
Будем ли мы с тобой драться, как дрались наши отцы?
Будут ли о нас песни петь или проклянут, как трусов?
Помнишь, завидовали мы отцам и старшим братьям? Нынче
дети завидуют нам. Помнишь, мечтали о том, как умножим
славу красноармейского оружия? Вот оружие в наших руках.
Он пришел, наш черед. Отцы смотрят на нас с надеждой: нуу
ка, дети, не опозорьте нас. Херсонские курганы зовут нас к
славе. Матрос Железняк учит пробиваться штыком и гранатой
сквозь вражеский строй. Пули поют над нами, южный ветер
хлопает крыльями, бронепоезд вышел с запасного на боевой
путь. И «девушка наша в походной шинели горящей Каховкой
идет».
Товарищ! Если ты любишь Родину, и славу ее, и боевые
традиции ее, — бей, без пощады бей, без жалости бей, без
страха бей врага! 105
4
Товарищ!
Где ты был первого сентября?
Может, шел в атаку? Может, лежал в обороне? В этот день
я ехал на фронт и видел то, чего никогда не забуду.
Шли дети в школу. Чистенькие, нарядные, торжественно,
с сумками и портфельчиками, бережно несли чернильницы
в бумажках, и ручонки их были уже закапаны синими черр
нилами.
Мимо них проносились военные машины, проходила арр
тиллерия. Над ними пролетали самолеты. Они закидывали
кудрявые головки, бесстрашно глядели в небо: наш или не
наш? Они приветственно махали ручонками нашим и покаа
зывали кулачки врагу. И продолжали свой путь в школу.
И каждый мальчик — вихрастый, смелый, сероглазый —
был похож на твоего сына, товарищ. И каждая девочка —
курносенькая, быстроглазая, с косичками, что мышиные
хвостики, — была точно моя дочка.
Товарищ!
Идешь ли ты в атаку, лежишь ли в обороне, помни: первого
сентября наши дети пошли в школу. Они сидят сейчас за
партами и решают свои проблемы: сколько будет семь раз по
восемнадцать. Они говорят с гордостью: «Мой папа на войне!
Он защищает Родину!» Они знают, что их папа — самый
смелый, самый храбрый воин на земле. Они верят: он разоо
бьет немца.
И когда мы вернемся с тобой домой, товарищ, твой сын
и моя дочь спросят нас: «Как ты дрался, папа?» Смотри,
товарищ! Бейся так, чтобы потом можно было глядеть в ясные
чистые глаза своего сына.
Эти детские глаза… Мы уходили из Днепропетровска.
Сквозь дым пожарищ шли мы по улицам; было тяжко видеть
мертвые трубы заводов, слепые глаза домов. Но мы проходили
суровым шагом сквозь дым и пламя. Это война.
А у нового парка Чкалова я увидел маленький паровозик,
вагончики, рельсы. Прочитал на паровозе надпись: «Малая
Сталинская», вспомнил, как играли здесь наши ребята, и…
Товарищ! Если ты любишь Родину и своего сына и будущее
его дорого тебе, — бей, без пощады бей, без жалости бей врага!

Сентябрь 1941 г.
Село О. на Днепре

Категорія: Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.