Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Год спустя

1
Товарищ!
Где ты дерешься сейчас? На Карпатах, в Румынии, под
Варшавой?
Ровно год назад шли мы с тобой по донецкой земле. За
Миусом синели курганы, тлел опаленный ковыль на Саурр
могиле, и степь после боя тяжко дышала, как утомленный
конь, — сизый пар колыхался над нею.
Ты сказал мне, показывая на Миус, на терриконы:
— Вот мы и дома. Чуешь? Донбассом пахнет…
Я отвел от тебя глаза и тихо ответил:
— Нет. Чуешь? Больше не пахнет Донбассом.
И тогда мы оба жадно, нетерпеливо вдохнули запах родной
земли — пахнуло разгоряченной степью, сухою травой, пыы
лью, медовым клевером, чабрецом, горькой полынью… Тольь
ко запахов угля и дыма не было.
Мы стояли с тобой на кургане, а перед нами, как многоо
трубный пароход, лежал Донбасс. Ни одна труба не дымила!
Говорят, в те дни, как никогда, был чист воздух Донбасса,
— да только нам с тобою этим «чистым» воздухом дышать
было невмоготу!
Небо без кучерявых заводских дымков — разве ж это
небо Донбасса? Степной ветер без терпкого запаха кокса — 123
разве ж это ветер Донбасса? Ночь без зарева плавок? Утро
без петухов и гудков? День без грохота молотов, шипения
пара, крика «кукушек»? Тихий Донбасс — разве ж это
Донбасс?
Только с терриконов да шлаковых отвалов, как и прежде,
подымалась к нам буроорыжая пыль. Пыль былой добычи,
былой славы…
Мы прошли с тобой в те восемь дней весь Донбасс.
Краматорск, Горловка, Макеевка, Сталино, Мариуполь…
Кладбище городов и заводов… Лагерь уничтожения человее
ческого труда.
Товарищ!
Для нас с тобой завод, шахта, домна никогда не были
мертвыми, неодушевленными созданиями. Каждый заводсс
кой гудок имел свой особый голос, каждый дымок — свой
росчерк в небе, каждая домна — свои капризы, каждый
«мартын» — свой характер, каждый угольный пласт — свое
имя и свою «струю», каждый завод — свое лицо, судьбу и
особенность. Были заводы красивые и некрасивые, веселые
и сумрачные, чопорные и разухабистые; были пласты тощие
и толстые, хитрые и простодушные, крепкие «алмазы» и
танцующие «мазурки», точные «аршинки» и запутанные «нии
каноры»… Каждая балка на заводе, каждый обапол в лаве
были тебе знакомы и дороги. В них вложен труд. Твой, твоего
отца или твоего деда. И вот — нет ничего… Горы изуродоо
ванного металла. Крюк разрушенного мостового крана сиротт
ливо болтается над руинами…
Мы много с тобой слез видели, товарищ, за эти годы —
и детских, и девичьих, и бабьих слез. Здесь, в Донбассе, год
назад мы увидели, как плачут шахтеры.
Страшные это слезы, товарищ!
Ты расстался с Донбассом на поле боя. Так прощаются с
тяжко раненным другом. Смотришь, как уносят его санитары,
провожаешь долгим вздохом: выживет ли? — и, смахнув слезу,
снова бросаешься в огонь.
Так и ты на поле боя простился с тяжко раненным Донн
бассом. Посмотрел в последний раз на бездыханные трубы,
вздохнул и по битому стеклу улицы Артема пошел вслед за
танками дальше, на запад — мстить за Донбасс. 124
2
Товарищ!
Два года ты гонишь врага. Два года ты идешь по обугленн
ной, растерзанной, разоренной земле. Ты видишь, как горят
заводы, и никогда — как они дымят.
Что там делается, за твоей спиной, на освобожденной
тобою земле, — того ты не видишь. Ты уносишь с собой в
новый бой запах гари и горя. И новый заряд ярости.
Когда три года видишь, как падают срубленные снарядами
сосны, трудно поверить, что гдеето из таких же сосен делают
корабельные мачты.
Ты сказал мне каккто:
— Небось в Донбассе все теперь бурьяном заросло…
— Нет. Почему же? Восстанавливают.
— Кто? — грустно усмехнулся ты. — Рабочие руки воюют
или пушки на Урале льют. Нет, Донбасс — это послевоенное
дело. Это нас ждет. Вот отвоюемся, придем на пепелище,
будем строить…
— А хотелось бы в новый дом прийти? — засмеялся я.
— Да уж не грех солдату… Новый не новый, а всеетаки…
…Как и ты, я год не был в Донбассе. Как и ты, унес я тогда
на запад — как рану — горькую память о мертвом доме.
А сейчас — не во сне, вправду — стою на донецкой земле,
гляжу не нагляжусь на родную степь, дышу не надышусь ее
дыханьем.
И вместе с тягучими запахами клевера и гречишного меда,
вместе с горькой полынью и терпким чабрецом приходит ко
мне знакомый запах. Запах победы.
Мы с тобой знаем, товарищ, как победа пахнет. Она пахнет
дымом… Пороховой дым — там, фабричный — здесь. Нет, ты
понял меня, товарищ? В Донбассе снова пахнет коксом, углем
и дымом!
Пусть не все еще гудки поют поутру в Донбассе, пусть не
все трубы дымят, пусть разрушенного еще больше, чем выы
леченного, но дымок вьется сегодня над каждым — каждым!
— заводом, над каждою шахтою.
Снова по зеленым балочкам Горловки бродят, щиплют
траву задумчивые козы — «крупный рогатый скот» шахтера.
Снова в горячих цехах Макеевки пьют мастера подсоленную
сельтерскую воду и крякают в усы: эх, жаль, не водка! Снова 125
в Константиновке цепляются за бегущий трамвай мальчишки,
и милиционеррдевушка напрасно дует в свисток.
И маляры в розовый колер разделывают фасады домов на
улице Артема в Сталино и протирают стекла до блеска.
Стекла, целые стекла, товарищ, на улице, где — помнишь? —
не было ни одного целого дома!
А местные люди суетливо пробегают мимо и не удивляются
— привыкли, да и недосуг.
Только я один стою, изумленно разинув рот, и спрашиваю,
как и ты бы спросил:
— Кто? Кто все это делает? Откуда руки, люди, материалы?
3
Товарищ!
Помнишь дороги 1941 года?
Людское море вышло из берегов и затопило большаки.
Шли шахтеры с котомками за плечами. Шли строители цее
лыми трестами, как раньше артелями. Шли мальчишкиирее
месленники. Бабы устало гнали стадо. Доили коров прямо на
дорогу, в пыль.
Люди шли на Восток…
Мудрая и сильная рука направляла и двигала их. И эти
эшелоны, и этих людей, и усталую бабу со стадом.
Строители, шахтеры, металлурги Юга принесли на Восток
свои золотые руки, свою рабочую славу. Там, в таежных
дебрях, на Урале, на Амуре, в Сибири, обрели они опыт
военного труда, дерзость, размах, вкус к риску.
Я встретил в Макеевке Арсения Васильевича Тищенко,
инженераастроителя. На своем веку он немало доменных
цехов воздвиг на Юге.
В дни войны он приплыл пароходом к Чусовой вместе с
рабочими, их семьями и материалами строить домну. Чуть не
на берегу его яростно встретил зам. Наркомстроя Павел Юдин.
— На пароходе плывешь? — загремел Юдин. — На пароо
ходе?
Тищенко недоуменно посмотрел на него.
— На самолете надо летать в военное время! Сколько дней
потерял! Вот тебе график, смотри: через пятььшесть месяцев
пустишь домну.
Тищенко растерялся. Тщетно доказывал он, что ни за пять, 126
ни за восемь месяцев никто домен не строит ни в Америке,
ни даже «у нас в Донбассе».
— Ничего, пустишь! — сказал Юдин. — Поможем!
И Тищенко пустил домну на Чусовой через шесть месяцев
после этого разговора.
Ты б поговорил с ним и с его орлами, товарищ! Они
восстанавливают сейчас Макеевку. Разве этих людей удивишь
темпами, испугаешь трудностями? Они только усмехаются: то
ли было там, в тайге!
Снова двинулись по дорогам эшелоны и люди. Война всех
поставила на колеса. Со всех концов Украины и Белоруссии
едет молодежь строить Донбасс.
Этих дивчат в вышитых петухами сорочках, этих синеглаа
зых хлопцев в пиджачках не по росту ты встречал недавно,
товарищ, на Черниговщине, на Волыни, на Подолии. Они
выносили тебе на дорогу молоко в обливных глечиках и
холодную колодезную воду. Ты, донецкий парень, принес им
освобождение и жизнь. Сейчас они едут восстанавливать
жизнь в твоем Донбассе.
Они едут с песнями, тягучими, деревенскими, с бабушкии
ными сундучками и печеными коржичками, с тайной тревоо
гой. Они никогда раньше не уезжали из родной хаты. Они
никогда не видели заводов. Они еще не умеют строить.
Их научат! К ним приставят знаменитых донбассовских
мастеров. Те будут учить так: приведут строить баню. Через
месяццдва и баня будет готова, и дивчата станут каменщикаа
ми, плотниками, штукатурами. Студенты строительного техх
никума здесь начинают свою учебу с восстановления технии
кума. Люди учатся труду в труде.
Что говорить, товарищ! Не хватает людей в Донбассе. Но
здесь, как на войне, говорят: не числом, а уменьем. И то, что
делали раньше тридцать, делают теперь три.
4
Сейчас в Донбассе убирают урожай, товарищ. Урожай
горячего, бессонного рабочего года. Только и слышишь вокк
руг себя: сегодня пускают шахту в Горловке, задувают печь
в Енакиево, дают первый «толчок» турбинам в Мариуполе и
Макеевке…
Урожай! Богатый урожай! 127
Когда ходишь здесь по заводу — в Макеевке, например, —
тебе рассказывают:
— Этот цех лежал на боку, — мы его подняли. Эта домна
перекосилась, — мы ее выправили. Этого здания не было, —
вместо него была гора завала высотою в тридцать метров.
Тот, кто не видел разрушенного Донбасса, не поймет и не
поверит.
Мы с тобой видели.
И страшные горы завалов видели. И скособочившиеся
цехи. И домны, из которых, как куски живого мяса, были
вырваны горны…
Страшно было бродить в те дни среди этого железного
хаоса. Как, чем они держатся, эти нависшие над головой
железные балки, эти разорванные краны, эти качающиеся
башни, эти обломки крыш, стен, колонн?
— Привычкой держатся, — смеясь, объяснил нам инженер.
Если бы пришел в те дни сюда старый инженер с молоо
точками на фуражке, он бы сказал: все надо снести, расчии
стить и на голом месте строить заново.
А макеевские инженеры высмеяли бы его. Они гордятся
тем, что все, что было пригодно к жизни на разрушенном
заводе, они спасли и вылечили.
Здесь не всегда говорят: «Восстановить». Здесь часто говоо
рят: «Вылечить».
И они лечили раненый завод, как добрые и умные доктора.
Ампутировали мертвые конечности, выпрямляли живые, дее
лали протезы, бетонные бандажи, подводили опоры, утолщаа
ли перекрытия. В «полевом лазарете» — в походных мастерр
ских — лечили металлоконструкции, заботливо извлеченные
из завалов. Правили металл, подрезали, клепали, сшивали…
и снова пускали жить.
Как всякие подлинные хирурги, они не боялись риска.
Они шли на дерзкие операции, невиданные и неслыханные
в старой технике. Они верили в свои руки и в свой военный
опыт. Они знали: время требует!
Они подняли лежавшую на боку стену газоочистки в пять
дней. Просто подняли целиком вместе с кирпичным заполл
нением и железобетонным перекрытием. Они решили не
демонтировать котлы на коксохиме, под которыми немцы
взорвали фундаменты, а поднять их домкратами. И пока 128
строители заливали в фундаменты бетон, в «висячих» котлах
над ними трудились монтажники.
Здесь это называют «укрупненным монтажом». Тебе не
кажется, товарищ, это похожим на «массированный огонь»?
Строители научились поднимать и передвигать огромные
массы металла. Они подняли обрушившийся на рудный двор
грейферный краннгигант в четыреста тонн весом. Они подняя
ли его и поставили. У крана не было ноги. Они ее сделали.
Они могут поднять своими гидродомкратами все, что угодно.
Хоть весь завод.
— Только дайте нам точку опоры! — говорят инженеры.
В здании центральной электровоздуходувной станции было
трудно найти точку опоры. Собственно, здания не было. Была
гора железного хаоса в двадцать девять тысяч тонн. Уцелел
только клочок бетона. Небольшой клочок перекрытия, опии
рающийся на колонну. Он и стал плацдармом для наступлее
ния монтажников.
Вот так же, как мы с тобой, товарищ, уцепившись за
клочок правого берега, перетаскиваем полегоньку свою техх
нику для удара, так и монтажники подняли на высоту тридд
цати метров — на свой плацдарм — деррик и ринулись в бой.
Деррик потащил перед собой металлическую колонну.
Поставил. Перешагнул ее. И понес новую колонну дальше. А
внизу копошились люди. В одном месте еще разбирали завал,
в другом уже бетонировали фундамент, в третьем монтироваа
ли воздуходувку. Работали водопроводчики, электросварщии
ки, штукатуры… Работали споро, яростно, лихо, как только
советские люди умеют работать.
Ты знаешь, товарищ, что такое азарт боя. Когда смерть на
смерть, и ветер в уши, и винтовка горит в руках.
Ну, а это — азарт труда.
Так еще никогда не работали!
5
Но я хочу тебе всеетаки рассказать о подслеповатых окошш
ках, товарищ.
Их можно заметить в восстановленных в прошлом году
домах. Большое окно затянуто кирпичом, как бельмом, и
только в уголку, как пугливый зрачок, кусочек стекла. 129
На эти подслеповатые окна невесело смотреть. Нет стекла.
Нет леса для оконных рам. Война.
Да, война. Нет стекла, нет леса, нет кирпича. И всеетаки…
всеетаки люди не хотят мириться с подслеповатыми окошкаа
ми. Они не хотят восстанавливать свою жизнь крохами, нии
щенски, временно, коеекак. Они не хотят жить в заплатанных
домах, работать в цехаххинвалидах.
Народдпобедитель хочет и может восстановить свою мирр
ную жизнь на прочных, богатых и красивых устоях, — мы это
заработали своей кровью.
И это самое радостное из того, что я видел здесь. Ты
вернешься, товарищ, домой, посмотришь на вылеченные цехи
и не назовешь их инвалидами. Они стали куда прочнее,
надежнее, словно горе, огонь и смерть закалили их. Честное
слово, они даже похорошели, на мой глаз!
Я хотел бы, чтобы ты был сейчас со мною в Мариуполе,
товарищ. Помнишь красавицу «Азовсталь» — завод на море?
Мы видели ее с тобой и в дни ее величия, и в ее горькие дни.
Пожалуй, этому заводу немцы навредили больше всего. И всее
таки…
Ты помнишь старую электростанцию? Ее строили три года.
Немцы разрушили ее в один день. И на развалинах ее марии
упольские строители выстроили новую в шесть месяцев.
Она стала лучше, выше, просторнее и красивей старой
станции, товарищ! Строители приняли в расчет все, что раньь
ше было плохим и неудобным. Они сказали себе: жить после
войны и работать после войны надо лучше, чем жили и
работали раньше.
Они поставили котел не в девяносто тонн пара, как раньь
ше, а в сто тридцать тонн. Пристроили подстанцию собственн
ных нужд — ее раньше не было. Пристроили новые бетонные
помещения: столовую, мастерские, контору.
Вместе со старым строителем Александром Павловичем
Поборчим, выросшим здесь, на «Азовстали», ходили мы по
заводу, и всюду видел я, как люди с азартом, с трудовым
пафосом осуществляли свою мечту о лучшей жизни.
И, глядя на зияющие в цехах раны, думал я: что ж,
обеднели мы в результате войны и разрушений? Нет. Богаче
стали. Человеческой силой своей, опытом и уменьем.
5.3112 130
Мы стояли с Поборчим на домне номер четыре — крупнейй
шей в Донбассе. Взорванная немцами, она осела и покосии
лась.
— Мы ее думаем поднять… — негромко сказал мне Поборр
чий.
— То есть как поднять? — не понял я.
— Да так. Очень просто, — объяснил он. — Подведем
домкратики и того… поднимем… чуть передвинем и устаноо
вим…
— Сколько же она весит? — закричал я.
— Больше тысячи тонн.
Ты помнишь бак на мартене в Макеевке, товарищ?
Он и сейчас цел. Словно нарочно. Для истории. Тогда мы
с тобой считали чудом техники и победой смелого риска
подъем этого бака на башню. Он весил около двухсот тонн.
А тут…
Подымет ли домну Поборчий своими «домкратиками»?
Отчего же не поднять! Разве не сумели енакиевцы в кратт
чайший срок воздвигнуть шедевр техники — единственную в
Союзе металлическую угольную башнююкрасавицу? Разве,
рискнув строить бетонную башню без строительных лесов, не
победили макеевцы? Они впервые применили подвижную
опалубку и выстроили сорокаметровую башню в двадцать пять
дней вместо шести месяцев.
Было ли это штурмом? Нет, тут авралить было нельзя.
Перекосишь башню. Это был «конвейер бетона». Движущаяся
вверх опалубка создавала рабочий темп, от которого никто уж
отстать не мог: ни штукатуры на своих подвесных люльках,
ни каменщики на струнных лесах.
Нет, товарищ, добив немца, ты вернешься не на пепелище!
Ты вернешься в Донбасс, охваченный радостной и дружной
стройкой. Тебе дадут место на строительных лесах, и ты,
засучив рукава, будешь строить новый Донбасс. Он будет еще
лучше, богаче и красивее старого!
Разве не за это мы с тобой деремся сейчас, товарищ, на
Карпатах, в Румынии, под Варшавой?
Сентябрь 1944 г.
Донбасс

Категорія: Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.