Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Юрий Черный-Диденко ПЯТЫЙ. Рассказ

Они шли вдоль высокой железнодорожной насыпи, пыля
сапогами по дороге, раскатанной танками и автомашинами.
Фельдфебель Грюссинг шагал несколько сбоку, следя за тем,
чтобы между конвоем и партизанами сохранялась дистанция,
исключающая возможность побега.
Хотя порученный его отделению расстрел, при всем желаа
нии, никак нельзя было причислить к боевым подвигам,
однако Грюссингу льстило, что именно на нем остановился
выбор командира, что именно он заслужил это доверие.
«Дьявольская пятерка» стоила их батальону особенно много
крови и нервов.
Ее окружили после того, как в молниеносном ночном
налете ею полностью был уничтожен комендантский пост на
соседнем руднике. Преследуемая по пятам пятерка пыталась
уйти от погони глухой лесистой балкой, где когдаато журчал
ручей шахтного водоотлива, и пришлось развернуть весь
батальон для того, чтобы прочесать балку и затем сомкнуть
кольцо вокруг отчаянно отстреливавшихся партизан. И уж
такова была эта пятерка, что не оставила патронов даже для
себя, а предпочла отправить на тот свет лишнюю пару эсээ
совцев. Только поэтому и удалось схватить всех живыми.
Правда, это не принесло никакого толка. Конечно, они могли
бы рассказать о многом — о гектографе, листовки которого
каждую неделю расклеивались по всему району, о местонаа
хождении базы, где хранилась взрывчатка, отправившая под
откос уже не один эшелон — да и мало ли еще о чем! Но вся
изощренность, вся изобретательность оберрлейтенанта Губа
оказались бессильными сломить упорное молчание этих
людей. И вот сейчас избитые, окровавленные они шли поо
прежнему молчаливые, бесшумно ступали босыми ногами
впереди своих конвоиров. Оберрлейтенант Губ заявил, что он
сам приедет по их следам для того, чтобы лично убедиться в
том, как выполнен его приказ, и, черт побери, лично перее
считать все трупы. 132
Грюссинг прислушивался, не раздастся ли позади знакоо
мый шум малолитражки, но нет — ничего не было слышно.
Ветер дул в сторону города и доносил только скуление безз
домных, одичавших псов, забежавших в степь, да запах гари
— тлели сожженные на корню вызревшие хлеба, стога проо
шлогодней соломы, и черная ночь ровно прорезалась вдали
у невидимого горизонта золотистообагровой змейкой огня.
— Уже скоро, ребята, скоро, — подбодрил Грюссинг, —
еще сотня шагов и все.
Он относился к солдатам своего отделения с пренебрежии
тельной снисходительностью. Альбер Шван — парикмахер из
Мюнхена, Ширм — студент из Дюссельдорфа, Гартман,
Штрейхер, Гейн — сыны кенигсбергских бюргеров — все они
были еще совсем юнцы, но их с десяток лет воспитывал
имперский союз молодежи, и можно было предполагать, что
в конце концов из них вырастут настоящие завоеватели. Вот
только этот увалень Клемер. И зачем направили в его отдее
ление этого тирольского шлапака, которому впору продолл
жать доить коров на хозяйской ферме, или, в крайнем случае,
таскать бревна в саперном батальоне.
Но присутствие в отделении Клемера как бы уравновешии
валось Гансом Куртом, один вид которого — массивный низ
лица, прямой жесткий рот — внушал уважение и которого
Грюссинг давно метил в ефрейторы.
Впереди в неглубокой выемке темнел кустарник.
— Не хлопать ушами! — прикрикнул Грюссинг конвойй
ным, напоминая им о внимании. Еще бы чего не хватало —
допустить бегство. Да Губ тогда по меньшей мере загонит их
всех в штрафной батальон. Что это, не почудилось ли? То ли
смертники переговаривались между собой еле уловимым
шепотом, то ли ветер шевельнулся и зашелестел в траве? Будь
она проклята, эта адская кромешная темь. Нечего дальше
плестись, пора кончать. Грюссинг хотел уже скомандовать
остановку, чтобы не проходить опасное, заросшее кустарнии
ком место, когда неожиданно, сбив с ног Ширма, шагавшего
слева, вся пятерка метнулась в сторону.
— Стой! — крикнул Ганс Курт и выстрелил вслед.
— Стой!
Пятерка бежала к насыпи, в тени которой ее трудно было
разглядеть, и беспорядочные одиночные выстрелы гремели
впустую. 133
— Ха! — злорадно выкрикнул Грюссинг. Ну, что же, они
сейчас взбегут на гребень насыпи и там, отчетливо выделяясь
на фоне озаренного пожарами неба, будут перестреляны, как
перепела. Торопливо и резко он отдал команду. Солдаты
мгновенно приготовились стрелять, выжидая появления жии
вой цели. Но произошло непредвиденное. Наверху не покаа
зывался никто, а между тем тени бежавших словно раствории
лись, слились с насыпью, вобрались в нее, и только гулкий,
точно разносимый эхом топот ног позволял угадывать, что
они все же гдеето здесь, вблизи.
— Тоннель, проклятый тоннель, — догадался Грюссинг.
Он разглядел небольшую черную дыру в насыпи, выходившую
на противоположную сторону железной дороги.
— Да стреляйте же! — сорвавшимся от ярости голосом
скомандовал он, и первый разрядил свой вальтер в зияющее
темнотой отверстие. Вслед за ним выпустили очереди из
автоматов и солдаты. Еще по одной очереди, еще и еще… В
последний раз эхо повторило вскрик пораженных пулями
людей и затем оборвалось, заглохло, прекратились и стоны.
— Ну, что же, неплохая получилась мышеловка,— хриплый
смех Курта, после еще не прошедшего лихорадочного напряя
жения и поспешных выстрелов, прозвучал деланно, угнетенн
но. Они, теперь уже не торопясь, подошли к тоннелю, споо
тыкаясь о кремни, вымытые из земли и нанесенные на дно
дождевыми потоками. Грюссинга сейчас беспокоило одно:
насколько удачными и меткими были их выстрелы. И он
приказал Клемеру проверить это. Клемеру не по сердцу прии
шлось такое поручение. Он в нерешительности закинул авв
томат за плечо, потом снял и также медлительно перезарядил
его и наконец шагнул в темноту.
Но ему не пришлось далеко идти. Всего два шага от входа.
— Ну, что там? — требовательно спросил Грюссинг.
Свет клемеровского фонаря замер на месте, тускло освее
щая серые бетонные стены тоннеля и тела убитых.
— Ну, говори же, что там?
— Их только четыре, господин фельдфебель, — испуганно
произнес Клемер.
— А впереди? Посвети вперед, увалень!
— Никого нет и впереди, господин фельдфебель. Они
сделали пробку! — слышно было, как голос Клемера задрожал
при этих словах, и он цокнул зубами. — Они сделали пробку! 134
— О какой пробке ты вспоминаешь, пьяная скотина? —
рассвирепел Грюссинг, чувствуя, что дело оборачивается
плохо, очень плохо. Ругаясь, он полез в дыру и остановился
перед тем, что так испугало Клемера. Четыре тела плотно,
наглухо закупоривали тоннель. Казалось, даже свинец, разорр
вавший живую человеческую ткань, не смог ослабить неимоо
верного напряжения мускулов рук и ног, упершихся в стенки,
закаменевших в этом последнем отчаянном усилии. Это была
подлинно сатанинская, предсмертная предприимчивость
людей, расчетливо обрекающих себя на гибель, чтобы не быть
перестрелянными по одному, и вернуть к борьбе своего тоо
варища — может быть, своего вожака, чтобы снова гремела
на рельсах взрывчатка, чтобы снова разлетались листовки.
Ярость полного бессилия перед этой смертью, упрямо
утверждающей жизнь, вызвала холодок озноба по всему телу
Грюссинга. Он оглянулся на своих подчиненных. Они молл
чаливо стояли у входа в тоннель и растерянно смотрели на
убитых. Мучительная агония была в позах и лицах расстрее
лянных. Но с такой же, почти скульптурной, выразительноо
стью изваян был и благородный волевой порыв, одухотворивв
ший их. Пронизанный пулями, кудрявый юноша охватил
рукой плечо обнаженного по пояс гиганта, чье огромное тело
с чуть закинутой назад головой и связанными позади натруу
женными руками, поддерживалось спереди двумя упавшими
к ногам товарищами, и, казалось, распирало узкий проход
тоннеля, стремилось поднять и опрокинуть его тяжелые бее
тонные своды.
— Разобрать! — отрывисто распорядился Грюссинг. Хотее
лось поскорее оборвать, рассеять затянувшуюся паузу.
Клемер взялся за плечо гиганта, и тот мягко соскользнул
на каменистое дно тоннеля. Так пепел, сохраняющий форму
сгоревшего предмета, рассыпается при первом же грубом
прикосновении.
Но и после того, как расстрелянных подтащили к выходу
из тоннеля, боязливая растерянность солдат, предельная наа
тянутость нервов продолжались, и они подбадривали себя то
циничными шутками, то грубой бесцеремонной руганью.
— А как же… как же пятый, господин фельдфебель? Ведь
сейчас приедет господин оберрлейтенант, — спросил, поо
прежнему лихорадочно вздрагивающий, Клемер.
— Пятый? Ну, что же поделаешь, пятым придется быть 135
тебе, — сердито нахмурившись, чтобы внушительней припугг
нуть этого неповоротливого увальня, произнес Грюссинг.
— Мне? Я — пятый? — жалкая, заискивающая улыбка
искривила рот Клемера. — Зачем вы так шутите, господин
фельдфебель?
— Я говорю вполне серьезно, не правда ли ребята? —
обратился фельдфебель к солдатам. — Комууто же надо быть
пятым, чтобы выручить нас? Ведь Губ церемониться не будет.
Он беспощаден.
— Конечно, правда, — подтвердил Курт, которому начии
нала нравиться затеваемая шутка. — К тому же оберрлейтее
нант не станет требовать у мертвецов паспорта.
— Конечно, конечно, — согласились и поддакнули еще
трое, радуясь, что после всего происшедшего есть повод
ухмыльнуться. — Он просто пересчитает все трупы.
С минуту Клемер со странной блуждающей улыбкой всматт
ривался в лица подступивших к нему сослуживцев, но тщетно
он искал в их глазах усмешки, — мы, мол, позабавились,
Клемер, — он ничего не мог разглядеть и потому, что ночь
стушевывала черты лиц, делала их одинаково насупленными,
хмурыми, равнодушными.
Сильным, быстрым прыжком Клемер поднялся на откос
насыпи.
— Что ты, что ты, Клемер? — обеспокоенно окликнул его
фельдфебель.
— Почему я, почему же именно я пятый? — сипло зашепп
тал Клемер, с ужасом озираясь.
— Ну полно, полно же, — почувствовав, что шутка зашла
слишком далеко, сказал Грюссинг, — успокойся.
— Почему, почему я? — продолжал шептать Клемер.
Казалось, что он задыхается и судорожным движением рук
хватает воздух, балансирует на крутом откосе насыпи.
— Да перестань же паясничать! — прикрикнул Курт, подд
ходя к солдату, — перестань же!
— Не подходить! — дико, исступленно крикнул Клемер.
Быстрым движением он оттянул назад рукоятку автомата,
повернул ее и остановил на боевом взводе.
Но Курт шел и уже поднял руку, чтобы хлопнуть Клемера
по плечу, — извини, мол, давай забудем это, — когда раздался
выстрел, и Курт покатился с насыпи с замершим, неоконченн
ным проклятием. 136
— Идиот! — яростно завопил Грюссинг, хватаясь за револьь
вер. — Идиот!
Клемер пятился назад, вверх по насыпи, тяжело дыша и
осыпая вниз песок. Длинная очередь его шмайсера ударила
по стоявшим на дороге, и все шестеро, тяжело охнув, грузно
опустились на землю.
— Сволочь, — сипел Грюссинг, которому пуля попала в
живот. Там, в животе, все запылало и, однако, еще мучительь
ней было удушье черного бешенства, неожиданно подступивв
шее к горлу. С трудом приподняв голову над землей, он
прицелился в Клемера, взобравшегося теперь на самый грее
бень насыпи и нажал спусковой крючок.
Секунду силуэт шатался, словно пошатнувшийся раздумыы
вал, на какую сторону насыпи ему удобней скатиться, и затем
с воплем рухнул, осыпая за собой песок и камни. Но Грюсс
синг, задыхаясь от боли и злобы, уже не видел этого. Не видел
он и того, как вдали, на шоссе, засветились желтые пуговицы
автомобильных фар. Это ехал Губ.
Публикация М. И. Диденко

Категорія: Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.