Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Нина Крахмалева ХАРЛАМОВ И РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА. Рассказ

Анатолия Харламова все в классе звали Тотошей. Не везло
атому бедному Тотоше. Товарищи жалели его. Но помочь в
беде или предотвратить беду не мог никто, потому что никто
не мог уследить за полетом его фантазии, от которой и
происходили всяческие неприятности.
Самые большие нелады были у Тотоши с русской литераа
турой. Читал он много и удивлял товарищей обширными
познаниями, но каждый раз выходило так, что Светлана
Юрьевна хотела услышать не то.
— Не строй из себя профессора, Харламов, — холодно
прерывала она. 204
И на Тотошу сыпались неприятности одна за другой.
Светлана Юрьевна, тоненькая и хрупкая, совсем недавно
окончила институт и еще не умела разговаривать учительским
голосом. Двоек она пугалась почти так же, как ученики, если
не больше. Ставя двойку, она краснела и испуганно кусала
губы.
Страдая от необходимости быть жестокой, Светлана Юрьь
евна часто вызывала Тотошу. Она добивалась четкого порядка
в голове своего ученика. Тотоша исправлял двойки без труда
(это был не фокус: говори только то, что вычитал в заданном
разделе учебника), но потом снова случалось чтоонибудь из
ряда вон выходящее.
В начале зимы начали проходить «Дубровского». Тотоша
прочел роман Пушкина значительно раньше и сидел на уроо
ках, уверенный в себе. Все шло отлично до тех пор, пока
Светлана Юрьевна не ставила перед учениками никакой заа
дачи.
А потом… Тотоша не мог сообразить: сама она дошла до
такой идеи или это действительно предусматривалось проо
граммой, только получили ученики седьмого «А» задание
продолжить Пушкинский роман.
— Каждый·из вас, — говорила Светлана Юрьевна, прохаа
живаясь между рядами парт, — должен представить себе, как
сложилась жизнь Дубровского в дальнейшем, и написать об
этом в сочинении. Например, можно начать с того, что он
вернулся иззза границы на родину…
Посыпались вопросы:
— А через сколько лет?
— А что, если он не уезжал за границу?
— А может, он потом умер!
— Тихо! — Светлана Юрьевна вернулась к своему столу.
— Все это не имеет значения. Важно представить себе, каким
мог бы стать Дубровский, и описать его. Вспомните истории
ческие события того времени.
Она задала сочинение на дом. Это несколько облегчало
задачу, так как было время на обдумывание. Тем не менее
Тотоша столкнулся с полным комплексом творческих мук.
Безудержная фантазия рисовала картины, одна другой краа
сочнее. Он видел заграницу так, словно сам побывал там в
девятнадцатом веке, словно был не учеником седьмого класса,
а русским дворянином в изгнании. Но Дубровским себя 205
почувствовать не мог, и представить, каким он был, не мог.
Конечно, поднатужась, можно было бы чтоото придумать. Но
Тотоша считал, что подобное творчество прежде всего оскорр
бляло Пушкина. «Наверное, он и сам бы дописал, если б
хотел, — думал Тотоша. — А раз не дописал, значит, и не
надо».
Старший Харламов, врач по профессии, заметил, что с
Тотошей творится чтоото неладное. Его подвижный сын, у
которого он находил признаки сангвинического темпераменн
та, сидел за ужином вялый, обмякший. Мать как раз распее
кала Тотошу за то, что он отказался есть яйца всмятку. В
другое время Тотоша привел бы ей десяток самых живописс
ных аргументов, почему нельзя кормить его такими яйцами.
А тут сидит, понурив голову, и молчит.
— Мдааа! Весьма странно, — сказал отец, откладывая в
сторону вилку. — Не сообщишь ли ты нам, в чем дело?
— Ни в чем, — вздохнув, ответил Тотоша.
Он смотрел на сверкавшую в электрическом свете чайную
ложку. У него рябило в глазах, но он продолжал смотреть не
мигая.
— Без причины, дружок, даже насморк не бывает. Опять
двойка по литературе, да? Нуука, давай начистоту…
— Двойки пока нет, — Тотоша оторвал взгляд от ложки
и рассказал о новом задании учительницы.
Вот тогда отец и решил помочь ему дельными советами.
— Напиши, что Дубровский примкнул к французским
революционерам, — сказал он. — Допустим, стал участником
Парижской Коммуны и погиб на баррикадах.
— Ах нет! Пусть лучше Дубровский выучится на врача и
станет основателем хирургии гдеенибудь во Франции или
Германии! — это мама посмеивалась над отцом.
Отец обернулся к ней:
— Я серьезно. Разве не мог он умереть на баррикадах?
Тогда еще не было никакой Коммуны, — уныло сказал
Тотоша. — Пушкин написал раньше.
— Так ведь ты продолжение сочиняешь! Может быть,
Дубровский как раз к Коммуне и поспел!
— Нет, — оскорбился Тотоша. — Никуда он не поспел.
Чепуха все это.
Тотоша ушел в свою комнату, немного постоял над освее
щенным специальной лампочкой аквариумом, потом расстее 206
лил на тахте постель и лег спать. В другой комнате мама
спросила у отца:
— Дать ему чтоолибо успокаивающее?
— Не надо, — сказал отец. — Он абсолютно здоров.
Тотоше приснилась фарфоровая статуэтка, изображающая
юного Пушкина сидящим за круглым столиком с гусиным
пером в руке. Статуэтка всегда стояла на полке между книи
гами. А теперь она будто выросла и ожила. Пушкин встал,
заложил ладони за голову и с удовольствием потянулся. Тоо
тоше даже слышно было, как треснули швы его лицейского
мундира. «Насиделся в одной позе», — подумал он.
— Все мучаешься? — спросил Пушкин, шагая по комнате
и разминаясь, как спортсмен на тренировке.
— Мучаюсь, — сознался Тотоша, ничуть не удивленный
случившимся.
— Да ты, приятель, не насилуй себя. Ни к чему…
— Двойку вкатят, — сказал Тотоша. — Мне и двойку
не хочется, и про Дубровского писать не хочется. Может,
он и герой, и революционер, как говорит папа, а мне не
хочется.
— ЭЭэ, какой там герой! — воскликнул Пушкин, смеясь.—
Обыкновенный помещик, образованный белорус, и только…
— Дальше он продолжал не совсем внятно: — …Ничего, кроме
темы крестьянского восстания… участие дворянина в бунте не
соответствовало тогдашней русской действительности… Пугаа
чев — это сила…
— Чего, чего? — удивился Тотоша. Пушкин уселся на
старинный низенький диван с кривыми ножками и фигурной
спинкой, неизвестно откуда взявшийся в скромной Тотошии
ной комнате. Раскинув руки на спинке дивана и положив ногу
на ногу, Пушкин стал разглядывать Тотошу. Глаза его озорно
посмеивались.
Тотоша обратил внимание на странное несоответствие:
Пушкин был одет в лицейский мундир с галунами и блестяя
щими пуговицами, а лицо у него было взрослое, с густыми
рыжими бакенбардами, как на портрете, который висел в их
классе.
— Жаль мне тебя, приятель, — сказал Пушкин, улыбаясь.
— Как пить дать, влепят тебе «банку»… Но, если быть откроо
венным, то об Островском и так сказано довольно…
Тотоша опять удивился: откуда Пушкин знает, что у них 207
в школе «банкой» называют двойку, и про какого это Остроо
вского он говорит?
— Да про Дубровского же! — пояснил Пушкин. — Что тот,
что другой — не все ли равно? Экий ты непонятливый.
Непонятливым себя Тотоша не считал и потому обиделся.
— Впрочем, ко всему написанному добавить можно было
бы совсем немногое, — смягчился Пушкин. — Распустив
бунтарей, мой дворянин тихо проживал себе в Москве, покуда
не дознались о нем да не упекли в острог…
— Про это я не буду писать, — сказал Тотоша упрямо.
— Правильно, не надо, — согласился Пушкин. Лицо его
начало расплываться, исчезать. В комнате, заполнившейся
голубым туманом, звучал лишь голос: — И не надо… Не надо
строить новую яхту, чтоб двести дней болтаться в океане… А
твой Эрик Табарли спятил. Как пить дать, спятил…
Тотоша проснулся и сел в постели.
За широким прямоугольником окна светил огромный
фонарь, похожий на стручок фасоли. Рядом с тахтой на
тумбочке тикал будильник. Тотоша нажал кнопку настенного
светильника и посмотрел на часы: половина четвертого — еще
спать и спать…
«Почему он сказал про яхту? — подумал Тотоша, припоо
миная сон. — ААа… Это не он. Это отец днем говорил, что
Эрику Табарли просто делать нечего, вот он и собирается в
кругосветное плаванье…»
Про Эрика Табарли Тотоша прочел в журнале «Катера и
яхты», но откуда пришло в сон остальное? Например, Остт
ровский какоййто?.. А что, если Пушкин правду сказал?
Бывают же вещие сны!.. Давноопредавно бабушке приснилось
число, когда война должна была окончиться, и она кончилась
почти в тот день…
Незаметно Тотоша опять уснул. А утром, хорошо подумав
обо всем на свежую голову, решил, что Пушкина всеетаки
подводить не стоит. Он написал весьма лаконичное сочинее
ние, в котором говорилось:
«Тогда, когда жил Дубровский, дворяне были несознательь
ные и ни о чем таком не дyмали. Поэтому ничего интересного
про них сказать нельзя. Дубровский — случайный факт. Его
просто обидели. Потому он стал с крестьянами грабить и
мстить. Я думаю, что, когда ему это надоело, он их всех 208
распустил и зажил спокойно под другим именем. Потом его
выдали, и дело кончилось тюрьмой. Вот и все».
Конечно же, Тотоша получил двойку.
Светлана Юрьевна раздала всем тетради. Потом переждаа
ла, пока утихнет шелест страниц, взяла в руки Тотошину
тетрадь. Тотоша, готовый ко всему, но уверенный, что постуу
пил честно, сидел, нахохлившись, и смотрел в парту.
— Харламов, встань! — лицо Светланы Юрьевны слегка
дрожало, точно она собиралась заплакать. — Ты нарочно
изводишь меня, да?
— Почему? — буркнул Тотоша, вставая.
— Но что же ты здесь насочинял?.. Обратите внимание,
ребята! Вот его сочинение! — она подняла тетрадь и повернула
к классу раскрытой стороной. Все увидели, что сочинение не
заняло и полстраницы.
Светлана Юрьевна прочла его вслух. Ктоото захихикал:
— Дубровский в тюрьме…
— А у Ефимовой лучше? — вскочила вдруг Мила Кузина.
— У нeе старичок Дубровский и старушка Маша в саду плачут
и обнимаются! Тоже придумала! Фу!
— Тише, — сказала Светлана Юрьевна больным голосом
и постучала ладонью по столу. — Харламов отчасти прав. По
крайней мере, в примечании к «Дубровскому» сказано нечто
подобное… Но, — она обратила взгляд на Тотошу, — почему
же ты не развил свою мысль? Ты мог бы оттолкнуться от того,
что вычитал там, и порассуждать. Или… Короче говоря, тебе
было задано написать сочинение. А ты что сделал? Нацарапал
пять строчек и — управился?.. Очень жаль, но придется
вызвать твоих родителей в школу.
Родителей она всеетаки не вызвала. Но еще несколько
дней семиклассники бурно обсуждали сочинение Тотоши.
Большинство с ним соглашалось: дописывать за Пушкина
глупо. Многие весьма уважительно восприняли тот факт, что
Тотоша читает примечания, которые обычно помещают в
конце книги, набранные мелким шрифтом. Сам Тотоша не
помнил, чтобы он читал примечания к «Дубровскому». Он мог
бы рассказать ребятам про свой сон. Но кто б ему поверил?
Вскоре занялись изучением «Капитанской дочки». И вот
теперь Тотоша понял, почему Пушкин сказал ему: «Пугачев
— это сила». Образ крестьянского вожака действительно
привлекал силой духа, непокорностью богатеям. За ним нельзя 209
было не пойти. Тотоша прочел книгу от корки до корки,
упиваясь волшебной музыкой слов. Давно уже никто не гоо
ворил так, а люди в книжке все равно будто живые, будто
каждого Тотоша знал в лицо.
После уроков, когда шли домой, завязался разговор. Генка
Петухов, отличник и признанный авторитет среди семиклассс
ников, сказал:
— Пушкин, конечно, гений. Но Гринев у него не слишком
культурный. Как он говорит: вместо собак бегают «кобели»,
а матушка «брюхата»…
Ребята засмеялись.
— Ты просто дурак, — спокойно возразил Тотоша. — А вот
Гоголь, к твоему сведению, считал, что тут высокая чистота
и что прежние романы рядом с «Капитанской дочкой» все
равно что размазня!
— Откуда ты знаешь? — вскипел Генка.
— В примечаниях вычитал, — Тотоша насмешливо прищуу
рился. И, чтоб уже совсем уничтожить оппонента, добавил:
— Еще в пятом классе.
А через несколько дней судьба покарала Тотошу за пренебб
режение к школьным авторитетам.
На уроке Светлана Юрьевна заметила, что он рисует в
тетради яхту и не слушает отвечающего ученика.
— Харламов, — сказала она. — Иди к доске и продолжи
рассказ Батюка.
Тотоша, разумеется, не слышал, на чем остановился Леньь
ка Батюк, и не знал, с чего начать.
— Ну, в степи разыгрался буран, — пожалела его Светлана
Юрьевна. — Гриневу встретился человек. А дальше что?
— Дальше? Дальше сон ему приснился, — сказал Тотоша.
В классе заулыбались.
— Правильно. Какой же сон? — Светлана Юрьевна поверр
нулась к классу, взглядом своим погашая улыбки на лицах.
Тотоша начал было рассказывать про то, как Гринев уютно
закутался в шубу, как ему приснилось, будто он вернулся
домой и будто встречает его матушка и ведет к батюшке,
который при смерти.
— Он это… подошел к кровати, а там вовсе не отец…—
вдруг губы Тотоши задрожали, и он, не удержавшись, засмее
ялся тонким, не своим голосом. — Подошел, а там… этот… 210
Он думал, что больной отец лежит, а там… мужичок весело
подмигивает.
Тотоша так ясно представил себе недоумение, даже испуг
Гринева, который вместо отца увидел в постели подмигиваа
ющего бородатого мужика, что уже не мог сдержать предаа
тельского и совершенно несвоевременного смеха.
— Подходит… — выдавливал он из себя, — а там этот…
Гринев к матери: «Что тут такое?»
Он просто трясся от смеха, воображая, каким, должно
быть, дураком выглядел Гринев перед бородатым мужиком.
Глядя на Тотошу, стал хохотать и весь класс.
— Хватит! — гневно сказала Светлана Юрьевна. — Садись!
— Да нет, я знаю, — возразил Тотоша, безуспешно стараясь
сделать серьезное лицо. — Там про Пугачева снилось, и сон
был вещий…
— Садись, Харламов! Я не позволю сорвать урок! — у
Светланы Юрьевны, несмотря на молодость, был твердый
характер.
Дома старший Харламов внимательно выслушал объяснее
ния сына, потом развел руками:
— Погубит тебя, дружок, твое необузданное воображение,
— и обернулся к жене: — Не ругай его, мать. Эта двойка не
страшная. Оно и в самом деле интересно:·гусар шел на умии
рающего старика взглянуть, а увидел на его месте веселого,
да еще бородатого мужика. Ты вообрази ситуацию!
— И когда ты только вырастешь, сынок? — вздохнула
мама, глядя на Тотошу несердитыми глазами.
На летние каникулы Тотоша наотрез отказался ехать и в
пионерский лагерь, и в деревню к бабушке. Он остался в
городе один, тогда как все его друзья разъехались.
— Дойдешь ведь со скуки, — сокрушалась мать.
— Не дойду, — упрямствовал Тотоша. — Мне не скучно.
Он и в самом деле не скучал. Каждый день, позавтракав
и завернув для подкрепления сил несколько бутербродов, он
уходил к местному водохранилищу — к ставку. Прикрепив на
спине полиэтиленовый мешочек со своим багажом, он заа
плывал на самую середину ставка, где, неизвестно зачем,
стояли скованные цепями лодки. Сначала он несколько минут
плавал вокруг лодок, нырял, чтобы увидеть, к чему они
прикреплены, удивлялся, почему держат их не на берегу,
потом сообразил: чтоб не угоняли, не баловались. 211
Наплававшись, утомленный Тотоша забирался в одну из
лодок и, лежа на корме, отдыхал или читал книжку, защитив
глаза темными очками, а голову — газетным колпаком. Он
прочел таким образом немало хороших книг, загорел и окреп,
будто побывал на море. И еще узнал одного интересного
парня.
Этот парень сам приплыл и влез в лодку к Тотоше. Длинн
ный, тощий. Костлявое лицо его украшали диковатые темноо
карие глаза и черная бородка клинышком. Волосы были
длинные и слегка красноватые, наверное, от солнца.
— Слышь, пацан, — сказал он, утвердившись в лодке. —
Я уже который день за тобою наблюдаю. Ты что, нанялся
караулить это добро?
— Неее, — лениво отозвался разомлевший на солнце
Тотоша. — Здесь читать хорошо.
— А там что, не дают?
— Ага. Шумно, — Тотоша посмотрел на далекий берег,
пестревший разноцветными купальниками и зонтиками.
Оттуда доносились шлепки ладоней о мяч, крики и ребячий
визг.
— А что читаешь?
— Да разное. Это — Сомерсет Моэм.
— Ого!
— Рассказы…
— Ну, рассказы тебе можно. А вообще читать любишь?
— Ага.
Парень поособачьи потряс головой, и от него в разные
стороны полетели мелкие брызги. Тотоша поморщился и сел,
придерживая на голове газетный колпак.
— Если любишь читать, то начинать надо с азов, — сказал
парень, забирая у Тотоши Моэма и листая страницы. — Иначе
не научишься отличать хорошее от плохого. А всего прочесть
невозможно…
— Уже семь лет с азов начинаю, — обиженно сказал
Тотоша.
— Это в школеето? — ухмыльнулся парень. — Знаем. Сам
такой был… — Нет, ты со «Слова о полку Игореве» начни!
Вот где сокровища.
— В восьмом будем проходить.
— Проходить!.. А ты сам прочти. Прочувствуй!.. Там «ночь 212
стонет грозой», «солнце застилает муть», «соловьиный щекот
засыпает»… Улавливаешь?
— Улавливаю, — сказал Тотоша, не находя, однако, ничего
удивительного в этих примерах.
Приплывший парень оказался студентом. С филфака, как
узнал позже Тотоша. Студент, видимо, любил поговорить и,
о чем ни говорил, рассказывал увлеченно и интересно. Осоо
бенно — о «Слове».
Разговаривая, они часто забывали о Тотошиных бутерброо
дах, а иногда съедали их вместе и запивали водой из ставка.
Здесь, на середине, она была такая же чистая, как в кране.
— Понимаешь, не дождусь начала занятий, — доверительь
но сообщил парень.— Прочел это самое «Слово» и заболел.
Теперь хочется поскорее прослушать спецкурс. А потом я
такой доклад отгрохаю, что даже пятикурсники прибегут
послушать. Увидишь!.. Ведь князь Игорь гдеето здесь ходил,
по нашей земле. Улавливаешь?
— Улавливаю.
Тотоша тоже проникся доверием и рассказал про свой сон
и «Дубровского». Парень выслушал очень серьезно.
— Люблю Александра Сергеича, — сказал он так, точно
речь шла о его близком знакомом, а не о великом поэте. —
Ты, пацан, правильно поступил.
Он несколько минут молча раскачивал лодку, потом соо
знался:
— А я Тараса Григорьевича часто вижу… Шевченко…
— Во сне?
— Нет.
— А как?
— Да так. Появится у меня в комнате, смотрит молча, и
я чувствую, что мы с ним понимаем друг друга.
— Мой отец назвал бы это галлюцинацией, — осторожно
заметил Тотоша.
— Может быть, — парень улыбнулся и потрепал мокрый
Тотошин чуб.
Но однажды парень стал прощаться раньше, чем всегда.
— Все, пацан. Завтра уезжаю в коммуну.
— В какую коммуну?
— Ну ясно! Пока не в лучезарное будущее! — засмеялся он.
— Так наши строительные отряды называются. На село поеду, 213
буду телятники в колхозе строить. Понял?.. Ну, давай лапу.
Ты — ничего, с головой. Уважаю таких…
Они так и не познакомились.
Тотоша в последующие дни очень тосковал без этого
парня. Вспоминал все, о чем говорили, и в голову приходили
запоздалые умные мысли, которыми хотелось поделиться.
Тотоша решил не дожидаться школьной программы, а взять
в библиотеке «Слово о полку Игореве» и прочесть его здесь
же, в лодке.
Может быть, оттого, что «почва» была уже подготовлена,
а может, сказывалось обаяние парня и его умение зажечь
слушателя, только Тотоша принял эту книгу с восторгом.
Малопонятный древний язык уводил в такую глубокую стаа
рину, что даже голова кружилась.
Голый Тотоша лежал в лодке пузом кверху, смотрел в
безоблачное синее небо, где каплей ртути белело раскаленное
солнце, и думал о князе Игоре, который почти тысячу лет
назад видел это самое небо, и это самое солнце, и, может
быть, с этого самого места (ставок недавно сделан). Здесь, по
диким степям, шли дружины князя в кольчугах и шлемах, с
тяжелыми щитами и копьями. А навстречу им лезли, как
саранча, несметные орды половцев… «На реце Каяле тьма
свет покрыла…» Что это за река Каяла, не наш ли Кальмиус?
Не у кого пока спросить…
Наконец кончились каникулы и начались занятия в школе.
Тотоша с нетерпением ждал того дня, когда они приступят
к изучению «Слова». Он столько всего перечитал, что теперь
и сам смог бы выступить с докладом перед кем угодно.
Светлана же Юрьевна словно нарочно не хотела замечать
горящие страстью глаза Тотоши и вызывала к доске девчонок.
Те мямлили или говорили такие глупости, что Тотоше хотее
лось стукнуть каждую. А Нелька Лопухова сказала:
— Ярославна ходила на башню плакать, чтоб ветер отнес
ее плач князю Игорю…
Впрочем, это было верно. Но Тотоша знал, что у него ответ
вышел бы полнее и интереснее, поэтому насмешливо перее
бил:
— Ага. Ветер ей телефон заменял!
— Харламов, тебя не спрашивают!
Светлана Юрьевна так и не вызвала Tотошу. Она задала
на дом сочинение. 214
На этот раз Тотоша ни с кем не советовался — ни с отцом,
ни с матерью. Тема сочинения еще с лета жила в нем. Он ее,
как говорят, выстрадал. Она пульсировала у него в крови.
Тотоша с огромным вдохновением исписал полтетради и,
счастливый, отнес свое детище в школу.
…Все было, как и раньше. Через несколько дней Светлана
Юрьевна раздала тетради, оставив на своем столе лишь Тоо
тошину. Она подождала, пока утихнут шелестящие страницы,
и сказала:
— Сочинение Харламова стоит зачитать вслух. Харламов,
встань!
Тотоша встал, еще не в силах определить, радоваться ему
или печалиться. В наступившей тишине Светлана Юрьевна
выразительно прочла:
— «Начинается сие сочинение не по замышлению Бояна,
а по замышлению ученика восьмого «А» клacca Анатолия
Харламова. И растекшаяся мысль моя не по древу, а по
бумаге…»
Несколько секунд стояла звенящая тишина. Затем класс
дрогнул от дружного веселого хохота. Смеялись все, даже
Светлана Юрьевна.
— Возьми, Анатолий Харламов, — сказала она почти друу
жески, возвращая ему тетрадь.
Тотоша увидел под своим выстраданным творением жирр
ную красную двойку.
Казусы случались и в девятом, и в десятом классах. Русская
литература щедро раскрывала свои богатства. Тотоша углубб
лялся в них со страстью первооткрывателя и часто забывал о
требованиях насущного дня.
В классе завязывались романчики, на партах шуршали
записочки: «После уроков у кинотеатра», — или чтоолибо в
этом роде. Один Тотоша оставался в стороне. Но каккто он
увидел вдруг, что Милка Кузина очень похорошела, стала
загадочной, будто хранила важную тайну. На Тотошу Милка
смотрела свысока (насколько было возможным: в десятом
Тотоша перерос своих одноклассников), но глаза ее теплели
и смеялись. Он случайно услышал, как Милка сказала подд
руге:
— А вот и нет! Тотошенька у нас — прелесть! Захочу — и
выйду за него замуж лет через пять! 215
Тотоша огорчился. Разве так говорят о серьезном?
Последнюю крупную неприятность иззза русской литераа
туры он пережил, когда писали сочинение на тему «Мир моих
увлечений». Тотоша знал, что все, что просится у него на
бумагу, все равно будет понято и оценено не так, как надо,
а кривить душой он не умел. И потому написал коротко: «Мир
моих увлечений — это я сам. Наибольшую радость дает мне
мое воображение».
…Была ранняя весна с низкими и тяжелыми облаками, с
которых сыпался то дождь, то снег. И были каникулы. Тотоша
бродил по бульвару и разглядывал былинки на освободившихх
ся от снега газонах. Коеегде уже проклевывались зеленые
перышки. А в одном месте храбрая маргаритка даже раскрыла
малюсенький — с горошину — красный цветок.
— Харламов!
Тотоша поднял голову и увидел Светлану Юрьевну. В
модном пальто и смешной шапке. Совсем детская шапка:
яркоорозовая, с большим помпоном на макушке. Светлана
Юрьевна поздоровалась и пошла с ним рядом. Некоторое
время они молчали. Потом она сказала:
— Ты, Харламов, не обижайся на меня. Я ведь тебя понии
маю. Я почти уверена, что из тебя получится писатель, если,
конечно, ты сам захочешь… Но пойми и ты меня. Ведь
программа предъявляет нам определенные требования, котоо
рыми нельзя пренебрегать…
— Я не обижаюсь, — сказал Тотоша. Скосив глаза, он
увидел, что розовый помпон не достает даже до его уха. И
первый раз в жизни почувствовал себя большим и сильным,
а Светлана Юрьевна показалась маленькой и слабой. И ему
захотелось защитить ее от когоото или от чегоото.

Категорія: Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.