Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Леонид Астахов ЗА ИВАН-ШАХТОЙ Рассказ

Все лето и половину осени Никифор Харламов плотничал.
Срубил красивое резное крыльцо, собрался было обновить
ворота и вдруг в начале ноября, когда зашелестели в саду
мелкие, но спорые дожди и вдоль почерневших заборов
поползли сизые космы печного дымa, Никифор сдал. Пошел
утром в сарай за дровами, наложил по самый локоть штабелек
березовых поленьев, стал разгибаться и… словно кто кол вбил
в поясницу. Охнув, Никифор едва не ткнулся в землю. Выжж
дав немного, он все же попытался разогнуться, но опять так
шибануло, что серый проем двери в его глазах взлетел на
потолок, и Никифор, как из погреба, увидел в нем две
зеленоватые звезды.
Переведя дыхание и осмотревшись, Никифор обнаружил,
что лежит навзничь на куче стружек возле верстака, а на
высоком пороге стоит ихний кот Яшка и с удивлением смотт
рит на Никифора. Что это ты, дескать, хозяин, тут разлегся.
Уж не хватил ли на старости лишку?
— Дурак ты, Яшка. Нешто не видишь, плохи мои дела, —
простонал Никифор…
Яшка, словно устыдившись, повернулся к Никифору заа
дом, повилял черным кончиком пушистого хвоста и, остоо
рожно подбирая под себя лапы, сошел с порога. А через
несколько минут в дверях показалась маленькая и щуплая
фигурка Шурки.
— Дедушка, ты чего?! — испугался внук, увидав пожелтевв
шего и вытянувшегося во всю длину сарая деда.
— Зови, Шурка, бабку, отца… Самому мне не подняться…
— хрипло сказал Никифор.
И пока тот бегал, успел подумать с неожиданной тоской
в сердце: «Видать, отходил ты свое, Никифор… А если и
придется еще пожить, то не поолюдски, лежачим…»
Сын со старухой и Шуркой с трудом перенесли Никифора
в хату, уложили на скрипучую и узкую, как гроб, деревянную
кровать. Старуха взбила у изголовья подушки, к пояснице 325
приложила раскаленный, завернутый в мешковину кирпич, а
к ногам — утюг, напоила горячим чаем… И Никифор, измуу
ченный болью и жаром, вскоре заснул. И то ли во сне, то ли
наяву, гдеето, недалеко от дома, слышал он лошадиный храп,
звуки музыки и звонкую песню: «Былинники речистые ведут
рассказ…» Потом его мягко закачало, понесло по синей реке,
и увидел он себя молодым, крепким в прозрачной воде
Сосновки. Потом как будто закрутило в водовороте вместе со
щепками, плывуннкамнем потянуло ко дну, и он, силясь
выбраться из цепких объятий омута, неистово замахал рукаа
ми, заметался в постели и очнулся от чегоото холодного на
голове.
— Што ты, што ты, Господь с тобой, — придерживая на
его лбу мокрое полотенце, горестно шептала старуха.
Никифор повернул голову, безучастно взглянул в светлый
квадрат окна.
Рыхлые, как весной, с серебристым окрайком облака дымм
ными клубами тянулись друг за дружкой. А в их разрывах гдее
то далекоодалеко сверкало промытое дождем голубое небо.
Сын, несмотря на ветреный день, голый по пояс, колол во
дворе дрова. Никифор временами видел появлявшуюся в окне
его крутую потную спину, коротко стриженный затылок и
взлетающий кверху вместе с поленом топор.
Вслушиваясь в глухие, сильные удары, Никифор невольно
задумался о том, что будет, когда он помрет. Как станут
хоронить. И кто придет из соседей проводить его в последний
путь. Федор Грузнов придет непременно. С ним Никифор
жил дружно. В войну менять вместе ходили, а когда немцы
заняли Капустин, надумали они с Грузновым через линию
фронта, к своим, податься. Не дошли, правда, но и не бросили
друг друга. Явятся, конечно, и Мишка с Павлом Парфеновым.
Гришка Черемков с Лукерьей. С этими он и строился сообща,
и плотничать по деревням нанимался, да и кумовались всю
жизнь. А вот Филипп Плетнев… Этот — нет, не придет. Хоть
и прожили соседями, почитай, четверть века.
Когдаато они оба работали на Иванншахте. И были по тем
временам состоятельные женихи. Филипп ростом не вышел,
был приземист, колченог. Но ходил гоголем. Шапка — мерр
лушковая, саморучно сшитая, сапоги хромовые с отворотами,
полушубок приталенный, окантованный по груди и подолу
светлым мехом. Под крупным ястребиным носом красовались 326
черные усищи, и такие же угольноочерные, слегка навыкате,
нахальные глаза сверкали иззпод его бровей. На гулянья
летом Филипп Плетнев являлся в белой шелковой либо баа
тистовой рубахе с широким откидным воротом, лакированн
ных сандалиях и темноосиних, тонкого сукна штанах. Дружбу
тогда водили они больше с болгарами, живущими в поселее
ниях за Иванншахтой. Невесты там были — одно загляденье.
Впоследствии Филипп и в жены взял себе болгарку, раскраа
савицу и плясунью Вербу. Отбил у Никифора, прямо иззпод
носа увел, бросил работу на шахте и кудаато укатил с нею на
Кубань, а воротился лишь после войны. И воротилсяято один,
к тому же диковатый и, как Никифору казалось, даже злой.
Где он был и как жил в годы военного лихолетья, никто в
округе не знал. Одни поговаривали, что был он в какиххто
бандах, другие брехали, что хаживал он в полицаях. А жену
его и детей будто немцы повесили. Сам же Филипп Плетнев
никогда об этом не заговаривал. Жил бирюк бирюком.
Работал он в послевоенные годы опять на шахте — но не
то вахтером, не то кладовщиком, а по воскресеньям шил
картузы на манер военных и ходил на базар со своим товаром,
менял на хлеб, кукурузную муку.
Никифор в то голодное время тоже подрабатывал: плотнии
чал, тачал сапоги, но больше чувяки из старой транспортерр
ной ленты.
Обогреет ее малость на огне, раздерет клещами на трии
четыре слоя — вот и гож материал.
В базарные дни Никифор и Филипп нередко встречались
на толкучке. Никифор — в вылинявшей гимнастерке и галии
фе, высокий, худой, в чувяках на босую ногу своего произз
водства, с взлохмаченными ветром волосами, с двумяятремя
парами чувяк, переброшенными через плечо на шпагате, и
одной парой в руках протискивался между баб и цыган,
торгующих всяким тряпьем, покрикивая: «А нуука, бабоньки,
вот чувячки на ножки ровные и раскорячки, налетай с гамом
— отдам даром!» Филипп Плетнев — в перешитом немецком
френче, в таких же штанах из сероозеленого полотна и кирр
зовых сапогах, со сбитым на затылок замасленным картузом
— поверчивает на руке новый картуз и зыркает по сторонам,
растягивал под усами в кривой усмешке большой рот. Заметив
Никифора, дернет, как правило, козырек на глаза и пройдет
мимо. «Что, сосед, аль своих не признаешь?» — пошутит, 327
бывало, Никифор, а тот в ответ: «Щас все свои, нынче
кланяться — голова отвалится». Обида на Филиппа за уведенн
ную невесту с годами пригасла, и Никифор даже томился
таким отчуждением: все ж дружки были, да и соседи…
Сейчас Никифор живо представил себе, как будет лежать
он в красном, с черным обрамлением гробу посеред хаты. На
белом кисейном покрывале у ног и в изголовье навалены
вороха живых цветов, в углу, где горит бабкина лампадка,
стоит его портрет. Снят он, Никифор Харламов, по всей
форме: в островерхой буденовке, гимнастерке под широким
ремнем и при шашке. Толпятся люди, смотрят на портрет и
говорят:
— Ох и лихой у тебя, Елизавета, старик был, ну прямо орел.
Его, гляди, и смерть мало изменила.
А во дворе играет музыка.
«Непременно надо будет попросить Алешку, чтоб музыку
заказал, — подумал Никифор. — И чтоб гроб несли только
Федор Грузнов, Мишка с Павлом Парфеновы и Гришка
Черемков». Никифор печально прикрыл глаза, затаил дыхаа
ние и вытянулся, словно был уже в гробу. И в стоне ветра за
окном ему и вправду послышались звуки похоронного марша.
Он ясно представил себе, как мужики осторожно берут на
плечи гроб, выносят на улицу, и тут бьют литавры, голосит
старуха, и уже вся процессия трогается мимо соседового дома.
Филипп Плетнев, совсем сгорбленный, но все такой же чоо
порный, в неизменном полушубке и сапогах, смотрит своими
ястребиными глазами на его, Никифора, красный, богато
убранный гроб, длинную вереницу людей и громко шепчет:
«Ну вот, был конь, да и отъездился. А еще соперничал со
мной…»
А может, не будет всего этого? Не будет цветов. Какие же
цветы в декабре? А раньше ведь, ясное дело, он не помрет.
Да и музыки тоже… С чего это он взял, что обязательно будет
музыка? А вдруг ничего такого… Только гроб. Старушечьи
поминки. Да будет стоять и насмешливо глядеть ему вслед
Филипп Плетнев.
От этих мыслей, от сознания того, что после смерти он
может быть осмеян своим соседом, Никифору расхотелось
помирать. Как бы проверяя свою движимость, он пошевелил
под одеялом ногами, почесал одной другую, выпростал руки
и, поворачивая их так и эдак на свет, стал внимательно
рассматривать, вглядываться в глубокие борозды на шершаа 328
вых ладонях, словно пытаясь угадать: сколько же отмеряно
ему судьбой этого веку? Высохшие, закуржавленные от моо
золей, краски и смоленой дратвы руки его, крепко перевитые
узловатыми темноосиними венами, уже не просвечивали, как
эта была в молодости, не розовели горячо и радужно, даже
на солнце не хранили тепла. И кожа их была груба, черна и
шершава, как кора на старых абрикосах в осеннем саду.
«Ан ляд тебя забери, небось, повременю», — подумал
Никифор, сжимая в кулак и медленно разжимая пальцы.
— Што это ты, аль физкультуру делаешь? — неожиданно
раздался голос старухи: она, оказывается, сторожила его покой
и была поблизости.
— Ломает штоййто всего, — притворно слабым голосом
протянул он и, тяжело вздохнув, спрятал руки под одеяло.
«А может, и старуха голосить не будет? Не голосила же
Самариха, когда хоронила Илюшку? А уж при жизни нашто
у них любовь была — прямо водой не разлей. А помер Илюха,
Самариха перекрестилась, устроила не то поминки, не то
гульбище, да на том и забыла, — продолжал думать Никифор.
— А моя ить знает, какая у нас размолвка вышла с Филипп
пом… Иззза чего…»
— Слышь, Лизавета, а вот ежели помру я, ты будешь по
мне плакать аль нет? — не открывая глаза, тиха спросил
Никифор и насторожился, ожидая ответа.
Он слышал, как она часто, прерывисто дышит, как громко
и отчетливо стучат на стене ходики и со званом бьет по стеклу
ветка сирени.
— Выходит, не будешь. Ну что же, может, оно и правильно.
Любиться нам с тобой особо было некогда, — со вздохом
заключил Никифар и, чувствуя, что старуха садится на край
кровати, слегка шевельнулся, открыл глаза.
— И чего мелешь, чего несешь несуразицууто, идол? —
всхлипнула старуха и укоризненнооласково ткнула своим сморр
щенным кулачкам в его большой лоб.
— Самариху вспомнил, не плакала ведь баба, а нуука,
думаю, и ты не будешь. Вас ведь, баб, сам дьявол не разберет,
— оправдываясь, вздохнул Никифор.
— Дьявол, может, и не разберет, ему оно без надобности
разбирать нас, а тыыто, тыыто должон меня разобрать. Какк
никак, муж мой, — опять всхлипнула Лизавета и с укором
посмотрела на старика… 329
— Ладно, будет тебе мокроту до поры разводить. Небось,
не покойник еще, — посуровел Никифор. — Я ведь так, к
слову пришлось.— Вздохнул, отвернулся к стене. От сердца
у него отлегло и он подумал о том, как бы это ему надоумить
сына, чтобы он шашку его почистил да повесил на видное
место. Лучше, конечно, на ковер, под портретом. «Будут
пpиходить люди, а стало быть, заинтересуются: откуда такая
шашка у него, а может, кто и подержать попросит. Так ежели
уж возьмет, чтоб сразу ему и надпись в глаза бросилась:
«Никифору Харламову за боевую доблесть от начдива Котовв
ского».
— Слышь, Лизавета, — в раздумье, тихо позвал Никифор
старуху.
— Ну, што ты еще мне сбуровишь?
— Ты того, шашку мою из сундука достань, медали и орден
тоже. Достань и Алексею скажи: велел, мол, отец в порядок
привести и на видное место положить.
— Эта на што же еще?
— Надо, стало быть, раз прошу. Сделай все, как велю,
слышишь, Лизавета! — уже настойчивее повторил Никифор.
Старуха невнятное чтоото пробормотала в ответ и ушла в
горенку, громыхнула там кастрюлями. Никифор так и не
понял, сделает она то, что он просил, или приняла его просьбу
за чудачество.
Некоторое время Никифор лежал молча. Прислушивался.
Даже начал подремывать. Но гдеето отдаленно опять раздаа
лись звуки музыки, и Никифор вздрогнул, повернулся на
спину, прислушался. Нет, на этот раз ему не почудилось.
Звуки духового оркестра, и особенно барабана, явственно
доносились порывами ветра. Всякий раз, как только мокрые
ветви сирени хлестко ударяли по стеклу, Никифор слышал и
удары литавр. Даже уловил мелодию. Играли знакомый ему,
но уже давно забытый марш. Чтобы слышнее было, он легоньь
ко подобрал ноги, уперся ими и облокотился на гору подушек.
К удивлению, острой боли он не почувствовал.
— Лизавета? Слышь, поди сюда, — позвал он старуху.
Но в хате никто не отозвался. Все были заняты своими
делами. Лежать же одному становилось в тягость. «Хоть бы
заняться чем», — посокрушался Никифор и осторожно начал
приподниматься. Стена над его постелью золотилась от проо
глянувшего иззза туч солнца, а в углу, под самым потолком,
то ли от его дыхания, то ли еще от чего, покачивалась сизая 330
паутина. Никифор пригляделся к ней, набрал полную грудь
воздуха и выдул. Паутина оторвалась одним концом и зависла
над кроватью тонкой нитью. Никифор попытался дотянуться
до нее рукой, но не смог. И тут заметил, что какаяято черная
комаха, как на невидимой резинке, то опускается, то поднии
мается по паутинке. «Паук», — догадался Никифор и перестал
дуть. Затаив дыхание, он мысленно повторял слова неизвесс
тно какого заклинания: «Книзу — вгору, книзу — вгору». Ему
очень хотелось, чтобы паук полез вгору, вгору — это, говорят,
хорошая примета, книзу — плохо, это болезнь, смерть. Паук,
покачавшись с минуту, ловко покарабкался вверх и вскоре
исчез в невидимой щели. А Никифор слез с кровати и,
осторожно ступая по мягким, прохладным половикам, в одд
них кальсонах направился в угол, где стоял окованный жее
лезом старый сундук. Держась одной рукой за поясницу, он
открыл его и достал со дна замотанную в желтую бумагу
шашку. Потом с трудом отыскал под бабкиными тряпками
коробку иззпод конфет — в ней хранились его документы и
медали. Взяв это все в охапку и осторожно прикрыв крышку,
он двинулся обратно. Во дворе в это время раздались чьиито
голоса, послышался говор. Никифор пригляделся издали, но
в окне торчал разлапистый куст сирени. А голоса между тем
приближались. Вот уж хлопнула коридорная дверь, ктоото
тщательно вытирает ноги, и не успел Никифор прилечь, как
дверь отворилась, и в хату вошла старуха, сын и неизвестная
девушка.
— Господи, да что же ты нагишом блукаешь по хате,
умирал ведь только! — растерянно воскликнула старуха и
кинулась к Никифору. Но Никифор уже сам присел на койку,
потянул на себя одеяло и смущенно поздоровался с девушкой.
— До тебя вот пришли, слышишь, нет? — точно глухому
и непонимающему сказала старуха. — В клубе сегодня всех
вот, твоего рангу, собирают. В честь праздника, говорят,
одаривать будут. Да куда? С пpостреломмто…
— А то нет! Собираюсь вот, — задиристо ответил Никифор
и в доказательство своей готовности показал шашку и награа
ды.
— Ну, саблю надевать, дедушка, наверное, не надо, —
засмеялась девушка. — А медали — очень даже нужно.
— Я так и полагаю, что при всем параде следует быть, —
учтиво согласился Никифор и поторопил старуху: — Давай, 331
давай, Лизавета, ищи костюм выходной. А ты, Лексей, терани
их мелком. — И подал ему медали и орден.
— А ну как не дойдешь, что же, на руках тогда тебя домой
нести? — всполошилась старуха.
— Не беспокойтесь, бабушка. Мы на машине дедушку —
туда и обратно, — успокоила ее девушка и подмигнула Нии
кифору, ласково и забавно.
Вскоре Никифор в черном костюме, при ордене и медалях,
в сыновьем демисезонном пальто и кожаной шапке, сопроо
вождаемый старухой, сыном и Шуркой вышел за ворота.
Дышалось ему легко, но поясница ныла, и чтоото внутри
поскрипывало, однако Никифор старался держаться молодд
цом и шел к черной, с красными сидениями машине твердым,
уверенным шагом. Ему страсть как хотелось, чтобы в эту
минуту за калитку вышел Филипп Плетнев. Но ворота его
наглухо были закрыты, старый четырехстенный дом почернел
и вроде бы обезлюдел, а в подворотне одиноко и бесприютно
сидел дворовый пес. «А ведь и ты невелика шишка, непонятно
только, кaкoгo рожна представляешься», — садясь уже в
машину, мысленно укорил Никифор соседа.
В зеркале под белым потолком машины он заметил, как
старуха вослед осенила его крестом. Никифор откинулся на
сиденье и довольно улыбнулся: «Прямо как министра везут
какова».
Машина медленно развернулась, выехала на проселочную
дорогу, и звуки оркестра загремели совсем рядом.
Никифор внимательно всматривался в симпатичное лицо
девушки, отраженное в зеркале, и, наконец, отважился спроо
сить ее:
— А ты чья же будешь, такая бойкая?
— Я исполкомовская, из города, — поворачиваясь, усмехх
нулась она и поправила на голове белую пуховую шапочку.
— Ишь ты, выходит меня в исполкоме знают, — как бы
про себя, но вслух протянул Никифор.
— Конечно, знаем, дедушка. Вы герой гражданской войны.
Вас ведь немного таких осталось.
— Теперь немного, — согласился Никифор.
Его подмывало спросить девушку, а что, мол, Филипп
Плетнев тоже известен в исполкоме или нет? Но он побоялся
показаться невеждой. И потому примолк, прижался плечом
к дверце и глядел на сочные озимые, которые тянулись вдоль
дороги за далекий террикон Иванншахты. У развилки машина 332
свернула в коридор из алых полотнищ и подъехала к людной
площади перед клубом.
Из машины Никифор вышел степенно, сначала выброо
сив одну ногу и крепко поставив ее на асфальт, за ней —
другую. И лишь после этого, опершись руками о края
дверцы, выпрямился.
Девушка, раньше его выпорхнувшая из машины, поддерр
жала Никифора под руку. И затем они вместе прошествовали
по ярко освещенному и шумному коридору клуба, за кулисы
и очутились на сцене с большим красным столом. Свет,
падающий сверху, мешал Никифору разглядеть зал, но он
чувствовал, что в нем полно народу.
Немного погодя, пообвыкнув и к свету, и шуму, он
заметил на стенах большие портреты: три слева и три справа.
Никифору хорошо были видны только два первых. На перр
вом был изображен молодой красноармеец, длинноликий, с
впалыми щеками и улыбающимся мягким ртом, в буденовке
и гимнастерке с орденом на rpyди, правая рука за широкий
пояс заложена, а левая — эфес шашки придерживает. И в
стати красноармейца, и особенно в этой улыбке Никифору
показалось чтоото знакомое, но он боялся обмануться. Чтоо
бы проверить себя, перевел взор на другой портрет — слева.
На нем был изображен совсем незнакомый ему партизан, в
шапкеекубанке, белом полушубке и с автоматом на груди.
Шапка надвинута низко, так, что мехом своим закрыла
брови, отчего все лицо партизана, заросшее густой черною
бородою, выглядело маленьким, будто детским.
«Нет, этот незнакомый. А вот тот справа…» Вроде даже на
него, Никифора, похож. Краем глаза Никифор заметил, что
на трибуну с красной папкой в руках поднялся полный
мужчина и начал чтоото говорить. Никифор не мог разобрать
слов, он напряженно продолжал рассматривать портрет:
«Неужто я?» И вдруг услышал, как назвали его фамилию, и
в зале раздались рукоплескания. Девушка, улыбаясь, встала,
помогла подняться Никифору. А навстречу им уже шел полл
ный мужчина с красной папкой и еще один — с ящиком в
руках. Полный достал из ящика большие сверкающие часы,
подал Никифору, папку — тоже, пожал руку и троекратно
расцеловал. А в зале чисто буря какая поднялась: чтоото
выкрикивают, хлопают. Минут пять так продолжалось. И не
мог понять Никифор, отчего ералаш такой создался. От шума, 333
света и волнения у него все плыло перед глазами, стучало в
висках и звенело в голове.
Когда он уселся и успокоился, посреди сцены уже стоял
другой старик, какоййто махонький, горбатенький, в староо
модном защитного цвета костюме. И с орденами и медалями.
Никифор пригляделся к нему и ахнул: это был не кто иной,
как его сосед Филипп Нестерович Плетнев. Точно так же, как
и Никифора, полный целовал и мял его в объятиях, вручил
часы и папку. И точно так же гудел и аплодировал народ в
зале.
Воротился и сел Филипп Плетнев за другой край стола.
Никифор уже больше не сомневался: и красноармеец в
буденовке, и партизан в кубанке были он и Филипп. «Надо
же!» — удивлялся Никифор и теперь больше глядел на
портрет соседа и на него самого, низко нагнувшегося над
столом и, как казалось Никифору, улыбающегося в усы. «Что
же, выходит, брехали люди, будто он в полицаях ходил?
Выходит, так», — рассуждал про себя Никифор. «Ну, а ежели
и брехали, так чего же ты бирюком живешь? — не успокаа
ивался он. — Нет, не забыл ты, видать, нашего разлада.
Только не ты, а я должен обиду таить…» И все пристальнее
вглядывался в лицо Филиппа Плетнева, в тех, кто сидел
рядом и время от времени заговаривал с ним.
Никифору не терпелось откровенно спросить у Филиппа
о том, что его давно мучило: «Что сталось с Вербой?..»
Он уже несколько раз поднимался, нарочито громко бил
в ладоши и многозначительно кашлял, но Филипп не обраа
щал на него внимания и даже ни разу не повернул в его
сторону головы.
«Ну, ну! Вот анафема! — ругался в душе Никифор. — Но
как ты ни крути, а на чистую воду я тебя выведу», — обещал
он не то самому себе, не·то соседу.
— Вы что, дедушка, сказать чтоото хотите? — заметив его
беспокойство, спросила шепотом девушка.
— Сомнения тут у меня имеются, — озадаченно протянул
Никифор и, достав из кармана большой клетчатый платок,
распростал его на ладони и высморкался.
— Какие же у вас сомнения? — снова тихо спросила
девушка.
— Я насчет вот него, соседа моего, — также тихо продолл
жал Никифор. — У вас, в исполкоме, не слыхать разговору,
будто в войну Филипп Плетнев в полицаях ходил? 334
Девушка с удивлением и интересом посмотрела на Никии
фора, потом лукаво улыбнулась и, крепко зажмурив глаза,
утвердительно кивнула:
— Было, Никифор Федорович.
— Это как же?! — изумился Никифор. У него даже поясс
ница заныла. — Это как же так?! — в растерянности переспроо
сил он. — Партизанским, дедушка, партизанским он был
полицаем.
— Ишь ты, выходит, таки брехали люди! — незаметно для
себя вслух произнес Никифор.
После собрания их усадили в ту самую черную машину, на
которой ехал сюда Никифор, и повезли домой.
Опять по обочинам тянулись зеленя. Едва машина прибаа
вила скорость, они побежали обратно и в разные стороны,
будто вращались вокруг бурого, маячившего над всей округой,
давно отдымившего террикона Иванншахты.
— Что же ты, сосед, о себе людям никогда ничего не
сказывал? Нехорошо ведь потайным таким быть, — нарушил
молчание Никифор.
— А чего славиться? Когда люди вспомнят, то и сам о себе
не забудешь… Ты ведь тоже былин не складывал и в грудь себя
зазря не колотил. Знай, только и думал, кабы детям да внукам
жилось получше.
— И правда, — согласился Никифор, опуская глаза под
этим прямым и, казалось, пронизывающим насквозь взглядом
соседа.
Дальше до самого дома они ехали молча. Никифор думал
о жизни. «Видать, она и в caмом деле коротка, раз люди даже
друг дружку распознать не успевают. А может, тут и штоото
иное…» И вдруг, отважившись, спросил:
— А Верба, что с нею? А то люди говорят…
— Верно говорят… И детей тоже… Иззза меня…
Филипп жестко потер ладонью лицо, вроде в чувство себя
приводил. И затем вздохнул:
— Виноват я перед нею… Вдвойне… Она ведь всю жизнь
жалела, что не за тебя вышла… Сманул я ее, выходит…
Он повернулся и открыто глянул на Никифора. Чтоото еще
хотел сказать, возможно, повиниться перед ним, но Никии
фор, сам не ведая почему, неожиданно ощутил неясную свою
вину перед старым другом и соседом, поспешно взял его за
локоть, сжал подрагивающими пальцами и срывисто прогоо
ворил:
— Чего уж там… Это ты, Филипп, прости…

Категорія: Донеччино моя! Антологія творів майстрів художнього слова.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.