Ремизов А. М. Узлы и закруты: Повести.

ЧАСЫ Повесть ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава первая

-Костя Клочков —— мальчик часового магазина Крючко­вых. Вот вышел Костя заводить часы на Соборной коло­кольне,— всякую неделю вечером Костя заводит часы на Соборной колокольне, а всякий вечер проверяет.

—  Костя,  почему  у тебя нос……….. кривой? — донесло будто

ветром и ударило Костю в ухо.

Костя закусил от злости длинную жалкую губу, задер­гался: у него и вправду нос кривой.

И как ни сжимается Костя, как ни прячется, всякому в глаза лезет,— башлык не помогает, ветер срывает башлык. А прохожие не упускают случая подразнить и посмеяться над уродом.

Такие уж прохожие. Такой уж Костя.

Костя пробирался через людные толкучие улицы к Собо­ру, на Соборную колокольню часы заводить.

В кармане у него гремели часовые ключи» Этими страш­ными ключами он мог бы проломить самый упорный череп любому из задиравших его прохожих, но проклятая печать — торчащий на сторону нос не давал ему покоя. Словно рана, разрасталась проклятая печать и уж не на лице его, а где-то в сердце, и, как тяжесть, тяжелела она со дня на день, становилась обуз неё’, пригибала ему хребет.

И опускались руки.

Не раз дома перед зеркалом зажимал Костя пальцами свой кривой нос. Он хотел, чтобы у него был правильный нос, как на картине] И сжимал его до тех пор, пока не казалось ему, что нос выпрямлялся.

Но это только так казалось ему, все было по-старому, по-прежнему, хуже — Костю ловили перед зеркалом, поды­мали на смех, и нередко, впадая в ярость, он бросался и кусал своих обидчиков, а за это попадало.

И опускались руки.

«А если  завтра, утром  завтра,  когда  я  раскрою глаза

54


и подойду к зеркалу, и вдруг я буду не такой. Тогда скажут все: Костя! — Костя, замечтавшись, прищелкнул языком от удовольствия.— Костя, скажут, у тебя нос…»

—   Костя, почему у тебя нос кривой? — донесло будто
ветром и снова ударило ему в ухо.

—   Врешь!   Ты  врешь! — крикнул   на   всю  улицу   Костя.
Но   где  ему  оборониться   от   назойливого   приставания,

где ему перекричать всю эту проклятую долбню, пресле­дующую его даже в свисте ветра!

Сперло дыхание, мороз пробежал по коже.

Вспомнил Костя обиды, насмешки и всякие прозвища, какие только пришлось ему слышать за всю свою малень­кую уродливую жизнь, и какие сам на себя, растравляя себя, выдумывал. Они падали ему на голову и, казалось, щипали за башлык, ползли за ворот под рубашку и там кусали грудь. И, прокусив грудь, слились в гадкую пиявку И принялась эта гадкая пиявка сосать Косте сердце.

Ну раскроет он завтра глаза, подойдет к зеркалу, ну и что же? Какие у него глаза? Один — косой, другой — выпученный. Косой и выпученный. И не глаза у него, а бельма. И никто никогда не приставит ему ни нового носа, ни новых глаз, никогда! Как родился, так и помрет, он — дурак и ворона. А если и не дурак и не ворона, ну идиот,— разница небольшая.

Окатывало жаром засунутые глубоко в карманы руки, саднило морозом пальцы.

Пристанет к человеку такая гадина, такая пиявка, берегись! — не даст уже пощады, измучает, иссосет все сердце.

Костя вдруг заплакал, и сквозь слезы увидел себя дурак дураком, ведь так все его и звали дураком, вороною, идиотом: он ходил не так, как другие, а как-то боком, он смеялся не так, как другие, а как-то срыву, он все не так делал, не по-людски.

Но как надо? Кто его научит?

А почему бы ему руки на себя не наложить? Или он не может на такое решиться? А если не может, то он, кроме того, что дурак, ворона и идиот, он еще и дрянцо порядоч­ное. Нюнит, клянчит. Ну зачем он живет? День-деньской торчит в магазине, вечерами на колокольне заводит часы. Для чего ему часы заводить? Чтобы шли они, не останавли­вались? Чтобы шли они ровно и скучно от часа до часа? А его щиплют и будут щипать. У него нос кривой! Но дело не в часах и не в носе. Вообще-то зачем жить?

Костя пристыл к месту. Вздрагивающие в слезах губы

55

 

его перебирали детскую песню,— эту песню пела Христина, жена его брата Сергея над своей Иринушкой. И казалось ему, напевая песню, он говорит с кем-то, кто еще светит ему в его темную косолапую жизнь. Казалось ему, он отдает в этой чуть слышной песне всю свою горечь: и то, что бьется в нем и никто не услышит, и то, что болеет в нем и никто не заглянет, и то, что горюет в нем и никогда не откроется, и то, что умирает в нем и помрет. А он хочет жить. И как бы он зажил, если бы возможно было, проснувшись утром, увидеть себя в зеркале другим — с другим носом, с носом, как на картине!

Не двигался  Костя,  вытянулся  весь,  горел,  как свеча.

Ком снега пролетел мимо Кости, но Костя не заметил, и другой ком шарахнул его, будто крепким крылом, но и его Костя не заметил, и третий ком птицей клюнул Костю в темя, и ткнулся Костя носом в обветренный холодный тротуар, и все вдруг загасло.

Костя лежал ничком, не смея шевельнуться, маленький и всем чужой. На себе он чувствовал камень, и перед гла­зами его стыл камень. Будто вымерло все и не осталось ни одной жизни кругом на белом свете. Нет, все было живо, но сам он умер. Костя умер!

И, представив себе внезапно наступившую смерть, Костя ужаснулся: ведь он хотел жить, и как еще зажил бы, если бы возможно было, проснувшись утром, увидеть се­бя в зеркале другим — с другим носом, с носом, как на картине!

А удар за ударом тяжелыми гирями бухал по спине, колотил в загорбок: какие-то мальчишки, подкараулив урода, напустились на него, закидывая его веселыми снеж­ками.

И, взвизгнув от боли, Костя живо вскочил на ноги и пустился.

И бежал, как собака с перешибленной ногой, визжал, как собака.

—     Куда ты  на людей  прешь! — огрызались прохожие.

—     Ишь тебя окаянный носит!

—     Сторонись, грызило-черт! — кричали кучера. Поздний вечер, темнея, кутал в саван землю и уж темный

плыл над городом, сливал и смешивал дома и фабричные трубы, зажег лунное полымя и поднимал луну.

Костя прикладывал к носу слипающиеся, такие огром­ные, словно не свои, отдавленные пальцы: из носа кровь шла, мазала губы и сгущалась в горле.

—   Эй     ты,     собачья     кровь,     я     тебя! — развернулся

56

 

вдруг Костя и из всей мочи хряснул кулаком о фонарный железный столб.

И ясно почувствовал, что он, Костя. Клочков, кривоно­сый Костя — сам по себе, а все вокруг — другое, и он может перевернуть это другое — весь мир. Он может пере­вернуть весь мир и знает, как это сделать.

Твердо шагал Костя, больше не чувствуя ни боли, ни пинков, ни затрещин, гордо на показ выставлял Костя кривоносое лицо и поводил кривым своим носом.

Только сердце, как кусочек льда, бултыхалось в горячей груди. А в кармане гремели часовые ключи.

Костя схватился за ключи и, уверяясь в себе, в своем решении, готовый двигать горами, сам превращался в ключ, и ключом уж плелся уверенно в каком-то пьяном полусне.

Проходил Костя улицу за улицей, переулок за переул­ком, залезал в сугробы, катился по льду уверенно в каком-то пьяном полусне.

Уж мелькала навстречу и с каждым шагом подвигалась, росла и белела каменная Соборная колокольня с золотою главой под звезды..

Категорія: Ремизов А. М. Узлы и закруты: Повести.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.