Ремизов А. М. Узлы и закруты: Повести.

Глава третья

Нелидов, выйдя от Клочковых, пошел не прямо домой, он долго бродил по городу.

Звездный свет лежал по снежной мостовой. И улицы казались гладкой каменной дорогой, а дорога будто без конца идет — никогда не кончится.

Снежная пыль, звездно рассыпаясь, неслась навстречу. С тонким визгом налетал вихрь и, пропадая, снова поды­мался.

Ветер страстно пел, не жалуясь, не горюя, и слышалось Нелидову в его голосе одно слово, одно непреклонное ре­шение, одна воля: любите\

И кто-то внезапно окликал его по имени, куда-то прятался, и снова слышался голос,— Нелидов слышал голос Христины.

И мчались по дороге, нагоняли кони. Их бешеный храп взрывал воздух.

А звездный свет трепетал на стенах домов, на камнях тротуаров и у него в глазах.

Ветер страстно пел, не жалуясь, не горюя. И слыша­лось Нелидову в его голосе одно слово, одно непреклон­ное решение, одна воля: любите\

И вдруг в душе его завязалась борьба. Казалось, силы души его, отпущенные Богом на его жизнь, поднялись друг против друга, схватились силы души его, которые движут человеком и останавливают, заманивают на гору и подталкивают в яму, сажают на царский трон и прого­няют в ночлежку, предупреждают беду предчувствием и обманывают самое острое чутье, владеют знанием и топчут всякое знание, и труня и издеваясь над чело­веком, заставляют плясать под их скоморошью дудочку, а после рвать от отчаяния на себе волосы.

И словно звездный свет, играя у него в глазах, вскры­вал с его глаз пелену за пеленою и, расчищая муть, откры­вал ему пути к тайникам его собственной души в скрытые ее жилища и неслышные.

Пытливый голос заговорил в его душе:

«Вот ты думал, будто всю свою жизнь грезил ты и, как Иринушка выкликает солнце, выкликал для себя и других чувство тихой детской радости, без которой нет и не может быть оправдания безостановочной борьбе и смерти; вот ты думал, что последним словом в награду земным бедам и всякому несчастью, претерпеваемому человеком, будет слово   Солнца  праведного, тихое,   как  радость  Иринушки,

105

 

и полное любви и утешения: приидите\ — вот ты думал, будто для того, чтобы суметь прожить, надо себе храм построить и поверить в его несокрушимость и уж ничего другого не замечать и не чувствовать,— не обращать вни­мания на визг искалеченной трамваем собачонки, иначе все пойдет прахом — несокрушимый храм рухнет, и из ли­чика Иринушки глянет на тебя обезьянья рожа и, позевы­вая, примет тебя в свои объятия; вот ты думал, будто сердце у тебя не сильное и пожелания твои не могут сбыть­ся — чужой смерти ты силою сердца своего остановить не мог, да и сам умереть не мог и не можешь, потому что захряс-нул в водовороте всяких мелочей и грызни, лишь бы жить тебе, одному из тысячи похожих и отличающихся лишь по фамилиям, тебе, бывшему чиновнику, актеру и учителю, тебе, некоему господину Нелидову, тебе, одному из тысячи бывших, настоящих и будущих,— и ты всегда был прав. Ты одно только упустил из виду и очень важное, что в сущ­ности искал ты в жизни и во сне видел и добивался всю свою жизнь исключительно и только такую Христину. И теперь ты ее нашел. И подумай, ты — счастливец, она раскроет перед тобою такие сокровища, о которых не смел ты и грезить. Она считается первою красавицей города, она и действительно первая красавица города, она — женщина до самых глубин своих душевных, она такая, какую ты искал в жизни, во сне видел и добивался всю свою жизнь, она — Христина. И подумай, ты — счастливец, у тебя дух захватит, и тебе уж не надо будет, как хотел ты, ничего не изменяя, уйти из этого мира, не надо будет переверты­вать мир, как хочет этого несчастный Костя, и без всяких усилий с твоей стороны все, что живет и борется и творит, станет твоим и тебе покорится. Ты — счастливец, станешь миром и царем и богом».

—  Мир! Царь! Бог! — выкрикнул Нелидов.

А пытливый голос продолжал свою прямую речь в его душе:

«Сергей не мог оценить ее, а ты разберешься тонко, у тебя ведь тонкий вкус и верный глаз, ты мигом откроешь все богатство ее качеств. Вот ты полагал, что разница между тобою и Сергеем только в том, что он никогда не знал и не знает самого себя, а ты будто даже и не помнишь, чтобы не знал себя. И как горько ошибся! Хорошо твое знание, когда самое главное, самое существенное в себе — цель всей своей жизни упустил, проглядел — слона не заметил! Нет, ты тоже не знаешь самого себя, как и Сергей не знает самого себя, как и всякий не знает самого себя. Бог только

106


знает себя да шарлатан, когда шарлатанит, только всего и есть, двое! Нет, разница между тобою и Сергеем как раз в том, что ты обладаешь высоким даром оценки и, действительно, умеешь различать вещи, и только ты и никто другой оценишь Христину. И разве, когда любят, ищут других? Ты припомни-ка хорошенько! Помнишь, он тебе в Новый Свет предлагал ехать? «Пойдем, Володя, в Новый Свет, поразвлечься?» И это чуть ли не за день до своего отъезда! Она, конечно, ничего не знает, она даже не допу­скает мысли, чтобы Сергей изменял ей. Но она тоже не лю­бит его, она только внушает себе, что любит. Женщина без этого не может жить, ей всегда и непременно надо любить, ну, будто любить. И она любит. А ты… ты ее, действительно, любишь?

—    Любите! — словно настаивал ветер, слышалось Нели­дову в его голосе одно это слово, одно непреклонное решение, одна воля: любите\

—    Я люблю ее, я больше жить без нее не могу, я люблю ее! — шептал Нелидов.

А в душе его пытливый голос не умолкал.

«А если бы нашлось что-нибудь получше, ну помоложе, ну вроде Кати, ровесница Кати, ты как поступил бы?»

Нелидов приостановился,— бурлило в душе.

«Значит, ты ее не любишь. Когда, действительно, любят, по-настоящему любят, так что и жить без любимо­го человека не могут, ей-Богу, ни о чем не раздумывают и уж, само собою, не рассуждают».

Нелидов вдруг ускорил шаг: кипело где-то, в самом сердце где-то, вся его душа металась.

«Да ты помнишь ли, зачем ты приехал сюда, и как попал в город, и зачем понадобился тебе Сергей? Ведь это ты говорил о себе, будто ты в какой-нибудь год, два все, что можно было потерять в жизни, все, кажется, потерял. Но что такое твое все? Ты был чиновником, актером, учителем. И если бы провалились все казенные учреждения, тебе это — наплевать, да? И если бы все театры погорели, тебе это —х все равно, да? И если бы упразднили все школы, тебе это — безразлично, да? Ну, не наплевать, ну, не все равно, ну, не безразлично… Все-таки из-за этого ты не побе­жал бы к лобному месту—помнишь, какой тебе сон при­снился — не надо было бы тебе проталкиваться к лобному месту, у старухи-смерти просить себе помощи, да и она, старуха, ой, какая хитрая старуха, куда уж там турнуть от себя да голубчиком называть, просто плюнула бы тебе В  лицо:   убирайся,   мол,   ко   всем   чертям,   таких   я   не   ем!

107

 

И тебе не стыдно, ты только теперь вспомнил о своей невесте, только теперь у тебя задрожали губы, только теперь екнуло сердце. Вот как ты себя знаешь! Вот как себя знают люди! Синяя ночь… Ты помнишь, ты от тоски готов был землю грызть, а земля уплывала из-под твоих ног, и ходил ли ты над пропастью или по горам лазил, израненный весь или без единой царапинки, ты не чувство­вал, не замечал ничего. Да ничего и не было, замечать-то нечего было, е е не было — невесты твоей. И ты побежал к старушонке: старушонку-смерть о милости просить. А когда она жива была, когда она стала твоей невестой, ты помнишь, ведь она казалась тебе вся в сиянии, ты венчик вокруг лица ее видел, какой венчик у святых на образах пишется, и не было в ней ни одного уголка, которого ты не хотел бы сделать своим.) Да, ты хотел всю ее, чтобы вся она была в тебе, твоею в полном смысле слова, нераздельно с тобою, неотвязываемою, неотщипаемою от тебя и не в каком-нибудь там механическом соединении с тобою, а химически как-то соединенною с тобою, потому что ты любил ее, действительно, по-настоящему. А любить и не хотеть так овладеть любимым человеком,— невозможно. А овладеть так человеком и уничтожить его,— одно и то же. И это ты знал. И, зная, что ты чувствовал? Что там закипало у тебя на сердце — какая ревность? Эта беспросветность, эта мука, что вот все же она — отдельна и может оставаться сама с собою, может глядеть на предметы, и на нее могут глядеть люди, наконец, может думать о чем-то… Ты пом­нишь, ясные дни чернели от твоей скорби, от твоей ревнивой скорбной мысли, что она — сама по себе, и эта мысль прожи­гала тебе все сердце. Ты любил ее, вот ее ты любил, дейст­вительно, по-настоящему! 1 Синяя ночь… А ты помнишь, жаркий июльский полдень, ты возвращался с кладбища после похорон. И тебя нагнали гробовщики. Гробовщики возвращались с кладбища домой. Они тряслись на пустой колеснице. Лица у них были изможденные, вороты их белых кафтанов расстегнуты, и выглядывала грязная кумачная рубаха. Они были голодные. Один на катафалке уписы­вал калач… И улицы тебе казались такими узкими, а небо таким низким. Ее больше не было. Она умерла. Но любовь никогда не умрет. Если ты полюбил, действительно, по-настоящему, любовь твоя однажды и навсегда. Ты можешь сколько угодно обманывать себя, ты можешь на время заглушить ее, но вытравить, убить ее — нельзя. Любовь никогда не умрет. Но как вернуть ту, которую потерял однажды? Да, как ее вернуть! — Никогда не вернешь».

108

 

—   Любите! — словно настаивал ветер; слышалось Не­
лидову в его голосе одно это слово, одно непреклонное
решение, одна воля: любите!

«Да, никогда не вернешь! Но кто себе скажет: нельзя вернуть! Ты счастливый, ты встретил ее, потерял, ищешь, хоть и не найдешь. А есть такие: никогда не встречали, и не положено им встретить,— такие равнодушные. А есть еще несчастные: встретить-то они встретили, но взять не могут… Христина несчастна. Но не оттого она несчастна, что у ней нет денег, и дом на ее руках — старик, и Катя, и Рая, и Костя, и Мотя, и долгов по горло. Дело не в день­гах. Слава Богу, что нет у нее денег. Этот дом и эти долги дадут ей теперь сорвать сердце, свалить на что-нибудь всю тяжесть своего проснувшегося, полюбившего сердца. Она тоже встретила, она тебя встретила. Она тебя полюбила. Она полюбила тебя однажды и навсегда. Но ты, ты ее не лю­бишь,— так чего же ты хочешь? В последний раз говорю: чего же ты хочешь?»

—   Любите! — словно настаивал ветер; слышалось Не­
лидову в его голосе одно это слово, одно непреклонное
решение, одна воля: любите!

И опять бешеный храп взрывал воздух: мчались по дороге, нагоняли кони. А звездный свет трепетал на стенах домов, на камнях тротуаров и у него в глазах.

И всю ночь пробродил Нелидов по безлюдным улицам, по каменной дороге,— его дорога без конца шла и, казалось, никогда не кончится.

Она, как живая, возникала перед ним. Он слышал ее сердце. И сердце его колотилось, словно хотело оно пробить­ся на волю.

Снежная пыль, звездно рассыпаясь, неслась навстречу.

Звезды и ветер.

Звездное небо тихо венцом сияло. Там Пречистая Дева — Божия Матерь шелковую вышивала пелену — Божию ризу. По середке Она ставила блестки, по краям ряды. Три ангела, три серебряных, правым пером крыльев осеняли Пречистую Деву — Божию Матерь. Звездное небо тихо вен­цом сияло..

Категорія: Ремизов А. М. Узлы и закруты: Повести.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.