Ремизов А. М. Узлы и закруты: Повести.

Глава четвертая

Маленькая сгорбленная Костина фигурка в башлыке зайцем, мирно проковыляв по реке, выюркнула из сугробов.

Костя приостановился у губернаторского дома, заглянул в губернаторские ворота.

«Больно жирно будет, пускай сам понаведается!» — решил Костя про губернатора, к которому хотел было зайти объявить свободную новую жизнь без времени, и пошел себе дальше.

И, поравнявшись с часовою будкой, крикнул часовому:

—   Никогда я не видел губернаторши, говорят, она ста­
руха, но очень привлекательная.

На площади горел костер, у костра жались к огню горо­довой и какие-то бродяги. Кто-то из бродяг сказал:

—   Времени больше не будет.

Костя кивнул головою в знак своей милости.

—   Ты прав, времени нет больше. Это я сделал вас
свободными, я — Костя Клочков, отныне все можно, и нет
невозможного! — и пошел себе дальше.

Так шел Костя, одобряя и поощряя своих освобожден­ных рабов — своих подданных, не замечая времени.

Дворники на ночь запирали ворота. По дворам вы­пускали злых собак. На улице уж появились бездомные люди, воровато притаивались у заборов, в заборных проле­тах, дрожали и прыгали от холода.

На лавочке у прокопченного ночлежного дома примости­лись две старые нищенки и как ни в чем не бывало суда­чили и перемывали нищенские косточки.

Костя остановил их:

—   Чего вы тут сидите, нищенки, разве не слышали:
времени нет больше и все кончено и спорить не о чем! —
и, вынув из кармана часовой ключ, бросил в лицо нищен­
кам: — Возьмите это планетное мясо и раздайте голодным,
я не хочу, чтобы кто-нибудь жаловался, отныне все можно,
и нет невозможного!

А в это время, будто из-под земли, вырос Нелидов, он шел по дороге к вокзалу. Костя сразу узнал его по высокой шапке.

127

 

—     Куда вы, господин Нелидов? — остановил Костя знакомого. Нелидов вынул часы, посмотрел и сказал:

—     Полчаса времени осталось, Костя. Прощай!

—     Повинен смерти! — в ярости крикнул Костя, возму­щенный непокорством Нелидова, осмелившегося упомянуть о времени, но вспомнив, что время навсегда им раздавлено и вернуть старое невозможно, в упоении завертелся.

И вертелся Костя по улице, как масленичные карусели.

Ему казалось, он сам карусели, на которых всякий может бесплатно кататься.

Какие-то оборванные мальчишки, высыпавшие на ночь из конур и ночлежек за мелким воровством, бросились к Косте и, облепив его со всех сторон, закружились вместе с ним, как карусели.

Костя одобрял мальчишек, он обещал им со временем показать балаганы, в которых цари и вельможи заиграют петрушек, а он, великий ратуй, первый и последний петруш­ка, сшибет для потехи солнце, ибо отныне, когда времени нет больше, все можно, и нет невозможного.

—   Туй-туй-рата-туй! — захлебывался Костя и вертелся,
как карусели.

И вертясь, почувствовал Костя, как что-то медленно, но упорно тает где-то на сердце и огромная стена чуть заметно, но верно наклоняется над ним, а нарастающее сознание какой-то неслыханной силы, какого-то безгранич­ного могущества толкает его вертеться, как карусели.

—   Я даю вам, слюнявые мальчишки, волю, какой с сот­
ворения мира и любви и смерти не имел ни один великий
народ. Слушайте вы, оборванцы и воры, я взял себе время,
я убил время с его часами,— отныне нет времени! Слу­
шайте вы, негодяи, я взял себе грех мира, я убил грех с его
госкою и раскаянием,— отныне нет греха! Слушайте вы,
трусы и обманщики, я взял себе смерть, я убил смерть с ее
ужасом,— отныне нет смерти! Отныне нет времени, отныне
все можно, и нет невозможного. И даю я вам, голодным
и истощенным, первый сорт, чтобы наслаждаться и утопать
вам в блаженстве! Наслаждайтесь и утопайте вы, блажен­
ные рабы, сластолюбцы и развратники, милые братья мои,
которым — моя воля — вырезать у вас все с мясом и
заткнуть ваши собственные прожорливые алчные глотки.
Ь\з есмь Господь Бог твой!\

‘     Оборванец из котов сшиб с Кости шапку и, издеваясь, плюнул ему в лицо:

—     А мне что будет, Костя!

—     Ты     будешь     лизать     мою     свинку,— добродушно

128


обтерся Костя и, обратившись к собравшейся масленичной толпе, возопил: — Приидите ко мне! — и улыбнулся: — Какая я ворона!..

И улыбаясь, пошел дальше.

Шел Костя, не замечая времени, вертел пальцем кружок перед носом.

Довольно ему лынды лындать, он хищный осоед будет днем расправляться по-свойски, он будет бить до крова­вой пены, ‘ а ночью, наполнив все колодцы лягушиного икрой, пойдет на промысел: малых детей загрызать… малых, слепеньких топить в тепленькой водице, чтобы холодно не было.

—   Старый пошел — не дошел, малый пошел — не
нашел, черт вам рад,— ухмыльнулся Костя, заложил руки
в карманы и, вообразив себя лягушачьей лапкой, двинул
плечом фонарь.

Фонарь покачнулся и трах на мостовую, только стекла зазвенели.

Костя сорвался с места и побежал. Бежал, как конь. Он — на карусели и не петрушка, не осоед, не лягу­шачья лапка, он — конь, серый в яблоках, седло серебря­ное, уздечка позолоченная. Он помчится в Собор, он скупит все церковные свечи, он сядет на престол, он умоет­ся холодною росой, он прочитает все книги и загорится, как семипудовая свеча перед Вербницею, перед Громни-цею, перед Лидочкою Лисицыной. Пояс па нем шелковый, шапка бобровая, шуба атласная, а нос, как па картине. Он больше не Костя Клочков, а учитель и сыщик Куринас, первый и последний, Куринас Куринасович. И бьет он копытом землю, вороногий конь, несет в песке большущие яйца гусиные да утиные.

—    Л куда-так-так! не было в нас так! — кричит Кости во все горло и, усыпав всю улицу откуда-то взявшимися золотыми орехами, соображает, что стоит он у дверей галан­терейного магазина Лисицыных, и чувствует, как что-то, чиркнув будто спичкою и ярко блеснув зеленым огоньком, с болью пер имея в его мозгу.

—    Эх вы, куры рябые, конопляные! — рванул Костя дверь галантерейного магазина и, распахнув свою не­простую шубу из макового листа, взарился прямо на Лидочку.

Лидочка, насмерть перепуганная, вытаращила своп лазоревые глазки и, не пискнув, присела от страха.

А КОСТЯ, кусая свою побелевшую губу и дрожа весь, подкрался к прилавку и занес было ногу с намерением пе-

9 А   м.  Рентой                                                                                                              121)

 

рем.ахнуть за4-прилавок,, но почему-то раздумал. Весь изог­нулся, нащупал присевшую Лидочку, вытянул ее из-за прилавка и, притянув к себе, впился в нее губами и целовал ее в в ее сахарные губы и розовые щеки, целовал взасос, присвистывая, причмокивая, приговаривая, и вдруг, ши­роко разинув рот, хап! — и закусил ее сахарно-выточенный фарфоровый носик…

Ахнула Лидочка, закатила лазоревые глазки и обмерла. Обмерла Лидочка и без памяти, как труп, не противилась уж страшным объятиям и поцелуям страшного Кости.

На шум выскочил белобрысый приказчик Мудрая го­ловка, замотал лысеющим капульком и, ругаясь на все корки, ухватил Костю, оттащил от растерзанной Лидочки и, как кошку, вышвырнул вон за дверь на улицу.

Ткнулся с налету Костя в снег и слышал, как с треском захлопнулась дверь магазина.

Вздрагивающие в слезах губы его перебирали детскую песню, которую пела Христина над своей Иринушкой, и. какой-то смертный страх, подкатывая к сердцу, подымал его с земли.

Поднялся Костя и пошел по улице, переваливаясь, уж не Костя Клочков, не карусели и не петрушка, не осоед, не лягушачья лапка, не учитель и сыщик Куринас, не вороногий конь, а отрезанная шкулепа на тараканьих ножках.

Вокруг него шмыгали люди, гнались за ним, но не трогали его, не толкали его — отрезанную шкулепу на тараканьих ножках.

Галдела   масленичная  улица   на  сотни   пьяных   голосов И каждый голос влетал Косте в ухо, и казалось Косте, что он всеслышащий.

Галдела масленичная улица:

—   Мы хотели бы вас расспросить, как подвигается
наше дело? — колол чей-то голос всеслышащее Костино
ухо..    .

А другой свое говорил:

—     Черт, мокрую тряпку положить тебе на нос! А третий приставал к четвертому:

—     Дай огоньку! Милый, дай огоньку!

—     У! дурак какой! — огрызался четвертый.

И  какой-то двадцатый  простуженный  голос  извинялся:

—   Ни копейки у меня нет, чего же я тебе дам!

—   Я тебе прямо говорю, я спички где-то потерял,—
тыкался сотый.

А его уж перебивал сто двадцать первый:

130


%

—   Прогони да гляди хорошенько! — твердил сто двад­
цать первый.

И,  как ни в чем  не бывало, рассуждал тысяча третий:

—    А другой  дурак  всю  жизнь  работает,  вот  и  пойми.

—    Что это долго-подолго нет моего! — сетовал бабий подвыпивший голос.

А старушечий визгливо с плачем запел:

—     Маль-чиш-ка де-вуш-ку обманывает. И какой-то отчаивался:

—     Ни ответа нам, ни привета. И какой-то старуху унимал:

—     Еще песни поет, старуха! И какой-то грозил:

—     Не дури, а то свалишься! И какой-то ругался:

—     Задави тебя шут!

И тенорок городового разливался, прищелкивая:

—   Так гуляла бондыриха с бондырем!

И галдели и галдели на сотни пьяных праздничных голосов.

«Но чего им надо? — спрашивал себя Костя,— я дал им планетное мясо, я все им отдал… И чего мне надо, царю над царями?» В запечатанном неосвещенном лам­почкой-сторожихой клочковском магазине через наложен­ные на окна решетки гляделось черное что-то, как пробитый глаз.

У окна   магазина  стояла  Христина  и  о  чем-то думала.

Костя, увидя Христину, бросился к ней.

И они смотрели друг на друга: он — хищный осоед, она — голубка. И сверлил он ее всю с головы до ног своим осоедовым безумным взглядом.

—   Костя, что с тобою, Костя? — перепугалась Христина.
А с мостовой кто-то крикнул, грозя:

—          Эй, Костя, зачем шапку так, вот я тебе ужо!
Костя слышал угрозу и молчал и молча сверлил Христи­
ну осоедовым безумным взглядом.

Он — хищный осоед, она — голубка.

—   Ты болен, Костя, иди домой, Костя! — слезы пока­
зались на глазах у Христины.

И снова что-то, чиркнув будто спичкою и ярко блеснув зеленым огоньком, с болью завертелось в Костином больном мозгу,   и   огромная   стена   совсем   уж   опустилась   на   него.

Костя протянул обе руки Христине и, наклонившись к самому лицу ее, сказал ей шепотом:

—   Больно мне, Христина, очень больно, но если спросят,

131

 

Христина,  что  сказал   Костя,  скажите,  сказал   Костя:  ни­чего — и высунув язык, Костя пошел своею дорогой.

Хмурно было на душе у Кости, гнетущая охватила тоска:

—   Звезды, примите меня! — крикнул он последним
криком измученного сердца.

И как бы в ответ на этот крик измученного сердца на минуту померкло в его глазах, и вот кто-то на тоненьких женских ножках,— так показалось Косте,— сам тоненький, тихенький, сквозной, как сетка, Костин черт появился на тротуаре и засеменил ножками.

Нагонял черт Костю, пропадал и опять появлялся и носатым хохочущим лицом внезапно заглядывал прямо в глаза:

—   Костя, великий Костя, спаситель человеческого рода,
освободивший мир от железного ига,— дрожал Носатый,—
ты бог, ты царь, ты царь над царями, ты покорил время, ты
дал волю человечеству, тебе подвластны все земли, вся
подлунная, весь мир. Костя, ты не Костя, не Клочков
Костя, ты Костя Саваоф. Захочешь, и сами звезды попадают
с неба, захочешь, погаснет солнце, и все-таки, Костя,
милый Костя, миленький, несчастный Костя, у тебя нос
кривой.

И вдруг, ловко извернувшись, подхватил Носатый под руку Костю — так показалось Косте — и повлек за собою, мостя мосты, в новый Костин дворец и храм и небеса.

А на звездных небесах явственно увидел Костя, как стали три черных столпа, на черных столпах сели три зеленых   попа,  разогнув,  читали  попы  три   красные  книги.

Не удивлялся Костя и не противился Носатому, ковы­лял Костя с Носатым, не Костя Клочков — Костя Саваоф, высовывал язык, улыбался. Пораскидывал он своим бо­жеским разумом, пораздумывал, чего ему, Косте всемогу­щему, натворить еще, каких миров, каких земель?.. Или обратить ему всех ангелов в чертей, или вставить часовое стекло в небо, чтобы видно было, что там на небесах делает­ся, и чтобы не пылились небеса, или смешать все, всю мировую наличность и почить, как в седьмой нетворящий день, и не голубем, а вороною?..

—   Какая я ворона! — бормотал Костя, улыбаясь, и,
высунув язык, уходил все дальше своею дорогой в свой
новый дворец, храм и небеса, в свое царство безумия..

Категорія: Ремизов А. М. Узлы и закруты: Повести.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.