Ремизов А. М. Узлы и закруты: Повести.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Перед Рождеством у Маракулина сломался крехх».

Взяла его Анна Степановна поправить да~—ншм*а’ из гимназии в Гостиный, у нее там кошелек и вытащили, а с кошельком и маракулинский крест.

Маленький крестильный золотой крест.

На Святках Акумовна гадала, и Маракулину казалось, уж карты окончательно озлобились и издеваются всем карточным своим беспощадным чистым сердцем:

—     Веселая дорога.

—     Благородный важный господин.

—     Деньги большие.

—     Если не получали сегодня письма, то завтра получите

—     Выпивает немножко.

А где-то по углам — Трава и Елки.

Но карта не лгала. Нагадала ли Акумовна или и без карт кем-то было положено, только вскоре после Татьянина дня и совсем неожиданно должен был Маракулин выехать из Петербурга в Москву.

Маракулин — московский. Родился и вырос он в Москве и учился в Москве. Лет пять всего до Петербурга прожил он в провинции, бывал по делам и в таких городах, как Костринск, и в таких городах, как Пурховец. Учился он в частном московском реальном училище на коммерческом отделении. Только что поступил он в училище, умерла мать, и еще не кончил он училища, умер отец. Последние годы в училище были трудные, самому о себе приходилось думать. У него две сестры^обе старше его, обе замужние. Когда он жил в Москве, он бывал у сестер сначала часто, потом реже, потом совсем редко. Маленьким они его очень любили и ба­ловали, и он это помнил, а они забыли. Когда он жил в про­винции, он писал сестрам сначала часто, потом реже, потом совсем редко, только одни поздравительные письма, а потом и совсем перестал писать, они первые прекратили всякую переписку. И уж с Петербурга он привык считать, что у него в Москве никого нет, и только на Калитниковом кладби-уще две могилы стоят,— два креста: отца крест и матери крест.

Отец его — старший бухгалтер у Плотникова, фабрики Плотниковых   в   Таганке,   оптовая   торговля   на   Ильинке. I   Отец   его — трудовой   человек,   упорством    пробивал   себе дорогу. Мать — другая, мать — странная.

204


Евгения Александровна — так звали мать — правдивая она была, и простая, и сердечная. Правдивость ее все знали, отец ее хорошо знал и те, кто часто в доме бывали у них, тоже хорошо знали и уж при ней не судачили про знако­мых своих, так зря языком не трепали — не говорили такого, чего в глаза не могли бы сказать им. Возможности о ком-нибудь или о чем-нибудь двух мнений: одного мне­ния домашнего, какое дома высказывается в тесном семей­ном кругу, другого — уличного, какое на людях заявляет­ся, если для чего-нибудь надобно бывает, такого обиход­ного порядка она не могла постичь, и житейского домека у ней не было. И потому всегда мог выйти если не скандал, то конфуз, и отцу не раз приходилось предупреждать ее. Этот житейский домек, знающий два мнения, бесхитростная самозащита’ и часто подленькая, не мудрость; в мудрости, знающей не два, а двадцать два мнения,— знание и поща­да. Высшей мудрости у нее, конечно, не могло быть, о той мудрости, которая чутьем подсказывается, эта была у ней, как и та мудрость, которая сердцем постигается, неряшли­вости, грубости душевной — грубой прямолинейности у ней не было. И все ее трогало и мучило, не было у ней равноду!, шия, и была необыкновенная жалостливость и сочувствие; каждомущомочь готова была. И ее любили за это. Женю все знали. Женю все любили за это. Гимназисткой, только что кончив гимназию, влюбилась она в студента, репетито­ра ее брата, и, как на бога, смотрела на студента. А студент ничего, серьезный студент, только улыбается, улыбается и благодарит. Отец ее — дед Маракулина — доктор, служил фабричным доктором у Плотникова и часто на фабрику брал ее с собою. А был у Плотникова молодой техник Цыга­нов, с фабричными возился, всякие чтения для них устраивал и театры, а впоследствии, как уверяли знающие, он и стачку поднял. Фабричные Цыганова любили и слушались. Женя, бывая на фабрике и видя фабричную жизнь, от которой у ней вся душа переболела, познакомившись с Цыгановым, вызвалась ему помогать. И много времени проводила она с техником, сколько сил хватило, делала. А когда удавалось-ладилось дело, с какою радостью рассказывала она о своей удаче репетитору брата — студенту своему, на которого, как на бога, смотрела. А студент ничего, серьезный студент, только улыбается и благодарит.

И случилось однажды, сидела Женя у Цыганова, книж­ки подбирала для чтения фабричным, да книжки-то все такие были — листки. Она старалась, очень ей хотелось, поскорее чтобы прочитали те, о ком, она верила, что правда

205

 

была в этих листках написана и выход указывался из жалкой их жизни, от которой у ней вся душа переболела, и торопилась, впервой было. И Цыганов тут же за одним столом с нею листки разбирал и не отходил от нее, спешил и тоже хотел, поскорее чтобы сделать все, дело опасное! И вот когда было все сделано, листки собраны, подобра­ны и разложены, и она довольная такая, радостная и поди думая, как студенту — богу своему о всем рассказывать будет, а студент поди уж кончает уроки с братом, а может, с отцом уж сидит в столовой за самоваром и в шахматы с отцом играет, заторопилась она скорее домой. Цыганов вдруг бросился на нее и повалил на пол.

В этот вечер, когда она вернулась домой и, как ей дума­лось, так и было, застала студента уж в столовой с отцом за самоваром — в шахматы играли, она ничего не сказала ни отцу, ни студенту и намеком не намекнула, что с нею у Цыганова только что случилось, словом не обмолвилась.

Ужас и стыд победили в ней всю ее правдивость, и она скрыла самое свое важное. Она молчала и, не умея представ­ляться, была вся наружу, и все-таки никто ничего не заметил, и только заметил отец в ее лице какую-то грусть, какой раньше у нес не было. А уж много спустя и еще кое-кто заметил и кроме отца, но не все сказали, да и сказать не могли, так как не раз видя ее, может, в первый раз внима­тельно взглянули на нее, и не могли решить, всегда ли была эта грусть и только они се не замечали или действительно перемена произошла.

Конечно, грусть эта всегда у пей была с рождения ее, грусть эта родилась с нею и все семнадцать лет таилась в душе ее и только с того вечера, когда Женя у Цыганова листки разбирала да, разобрав, счастливая, радостная, уж думала, как расскажет студенту — богу своему о этой своей радости, только тогда вот из ужаса вышла на свет ее грусть.

И разве одна грусть легла на лицо ее, когда она на полу валялась да в животной боли и в отвращении и в ужасе криком кричала бы, если бы крик не сдерживала, ну разве только грусть лежала теперь на лице ее. когда она молча и вся наружу мучилась?

Если бы люди вглядывались друг в друга и замечали друг друга, если бы даны были всем глаза, то лишь одно железное  сердце   вынесло   бы   весь   ужас   и   загадочность

200


жизни. А, может быть, совсем и не надо было бы железного сердца, если бы люди замечали друг ДругсО

Но как все случилось, отчего случилось и как Женя сама себе все объясняла?

В первый вечер, в тот вечер Цыганов ослеп, другой какой-нибудь предумышленной причины не могло быгь, просто ослеп.

И если бы он был о семи глаз, кто знает, не ослеп ли бы он и на все семь глаз от ее двух глаз, от того, как смотре­ла она радостная, готовая о радости своей сейчас вот пе­редать студенту—богу своему, а радость ее была огром­ная, ведь ей впервой было и дело опасное, и поверила она, что нашла спасение той жалкой жизни, от которой у ней вся душа переболела и, наконец, она все исполнила.

Так сама Женя, не виня никого и только себя, все объяснила.

Так это или не так, ослеп он или не ослеп, не мог он на нее не броситься или мог и не броситься, но только Цыганов, занятый делом, которое приходится вести тайно и скрытно, должно быть, обезглазел от своей деловой подозрительности.

Да, конечно, обезглазел, а почему — все равно; ведь, если бы он замечал хоть что-нибудь, не было бы того, что дальше было.

А было то, что всякий раз, когда Женя приходила к нему, разбирать ли листки или еще по каким делам такого же рода, чтобы помочь ему, всякий раз непременно повторял­ся тот первый опасный и радостный вечер.

И просила она его, молила пощадить, не трогать ее, но он не хотел слышать, потому что ничего не слышал и ни­чего не замечал.

И так целый год.

А когда Цыганов куда-то исчез с фабрики от Плотни­кова: одни говорили, что его в Сибирь сослали, другие, что он за Трехгорной заставой на заводе устроился и с большим окладом, а третьи, что объявил будто бы миру чуть ли не Новый Сион,— словом, когда Цыганова не стало и Женя было вздохнула, как точь-в-точь произошло то же самое и в другой раз, только на месте Цыганова очутился ее брат — юнкер.

И просила она брата, молила пощадить, не трогать ее, ногой не хотел слышать, а не хотел слышать, потому что ничего не слышал и ничего не замечал.

А не слышал и не замечал он, потому что ослеп в ту минуту,  а ослеп  он, потому что в  ней самой  было  что-то

207

 

ослепляющее: ведь ничего общего не было в братнин вечер с тем цыгановским опасным и радостным вечером.

Так сама Женя, не виня никого и только себя, все объяснила.

Так это или не так, ослеп брат ее или не ослеп, но только не занимаясь цыгановскими делами, скрытностью дела и опасностью не загнанный в одну слепую подозри­тельность, напротив, имея перед собою открытый путь без осматривания, без настораживания, он, должно быть, как многие и многие люди всякого ремесла и дела, и мастерства, и страсти, не отличался глазастостыо.

Да, конечно, не отличался глазастостью, а потому — все равно; ведь, если бы он замечал хоть что-нибудь, не было бы того, что дальше было.

А было то, что всякий раз, заставая ее одну, он повторял все то же начатое им в свой сестрин вечер. „И так продолжалось с год. /    А   когда   брат   из   Москвы   уехал   и   она   осталась  одна 5 и могла вздохнуть, помощник отца — молодой доктор-заме-;нил брата, как брат заменил Цыганова, а за доктором еще ‘ кто-то и еще кто-то: смело подходили к ней и делали то, что хотели.

А делали они то, что хотели, не потому, что лежало плохо, они делали все, на что их, слепых,бросало.

Так сама Женя, не виня никого и только себя, все объяснила.

Так это или не так, ослепли или не ослепли, бросало их или сами они бросались, но только никого из них она ни в чем не обвинила и одну себя, свою какую-то суть обвиняла, слепящую и оглушающую.

Она молчала, все три года молчала, ни намеком не намекнула, ни словом не обмолвилась.

А ужас был, и стыд был, и мука была.

Ее любили, и у ней было много подруг, и она знала, как ее любят, и думают о ней, и, правдивая, при всей своей правдивости, не могла сказать им, что ошибаются они, не такая она, как они думают о ней, ведь, зная всю правду о ней, они, возможно, и отшатнулись бы от нее, и вот, скры­вая правду о себе, она крадет их любовь.

Люди подходили к ней и делали то, что хотели, они делали все, на что их бросало, и она не могла сопротивлять­ся, уступала им с животным отвращением и болью.

И за то, что она уступала им и не могла не уступать при всем своем животном отвращении и боли, за какую-то свою суть слепящую и оглушающую, которая людей броса-

208


ла_,г!а нее,— ей мало казни человеческой.

Покончить с собою было бы очень просто, но что из того, если она покончит с собой!

И если бы ее пытали и мучили и запытали и замучили до  смерти,  что  из  того,   если   бы   ее  замучили  до  смерти!

Ей мало казни человеческой, мало людской казни, сама она должна карать и казнить себя.

Но чем карать себя и как казнить?

За эти три года ужаса, стыда и муки своей, в ужасе, стыде и муке по ночам без сна уж волосы рвала она на себе и головою билась о железку кровати — девичьей своей кро­вати, но что взяла?

Ничего, ровно ничего.

Так кто ж ей укажет казнь и как ей казнить себя?

И она молилась со всею жгучестью ужаса, стыда и муки самосудившего сердца, просила бога указать ей казнь.

Если   бы   люди   вглядывались   и   замечали   друг   друга, I   I если   бы  даны   были   всем   глаза,  то  лишь  одно  железное ‘  {„. сердце    вынесло   бы    весь   ужас    и    загадочность    жизни. А может быть, совсем и не надо было бы железного сердца, если бы люди замечали друг друга.

Женя уехала из Москвы и жила некоторое время под Москвою по Курской дороге в семье одного доктора, това­рища отца ее. Отец, теперь заметивший уж не одну только грусть, и, встревоженный, приписывая все переутомлению, уговорил   Женю   проехать   отдохнуть   немного   в   деревню.

И вот случилось уж в деревне: в Большой пост на Страстной неделе во вторник и вовсе не в Москву она поехала к отцу домой на праздники, как думали, нет, она в лес ушла и в лесу там со вторника молилась три дня и три ночи со всею жгучестью ужаса, стыда и муки само­судившего сердца, прося об одном — о казни, казнь указать ей и кару.

А в Великую пятницу на вынос плащаницы она появи­лась  в   церкви   совсем   нагая   и  только  с  бритвою   в   руке.

И когда понесли плащаницу, она пошла за ней — перед ней расступались, как перед плащаницей,— и она стала перед плащаницей нагая с бритвою в руке:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа!»

Кто-то ответил: «Аминь».

14   А.  М.  Ремизов                                                                                                    209

 

Тогда она подняла бритву и стала себя резать, оол-агая кресты на лбу, па плечах, на руках, на груди.

И кровь ее лилась на плащаницу.

С год, не меньше, пролежала Женя в больнице, куда ее привезли тогда из церкви без памяти. От ее крестов примет явственных не осталось, так чуть заметный шрамик на лбу да и то под волосами не видно. И когда нашли, что она здорова, выписали ее из больницы и отправили к отцу.

Что ж, успокоилась она? Нет, не успокоилась. Но и о казни больше не просила. Где-то в глубине своей она замолчала. Бог знает, может быть, ее лечили чем-нибудь, или восстановляясь и здоровея, не могла она так чутко прислушиваться и услышать то, что в глубине ее говорилось. Но скоро она услышала и совсем неожиданно. Ходил к ее отцу бухгалтер с плотниковской фабрики, Маракулин Алек­сей Иванович, и, должно быть, Женя ему очень нравилась, и как-то он объяснился ей. И вот тогда-то и услышала она, что в глубине ее говорилось.

Ни одному ведь человеку не известно, за что же она казни себе просила, ни одному человеку не известны три ее мучительных года и четвертый год ее казни. Священнику на духу она ничего не говорила — она говорила мысленно под эпитрахилыо, когда священник читал над ней отпуск после исповеди,— сказать священнику она не решилась: ему мало будет знать, что сама она делала,— ее грех, и он всегда может спросить о тех лицах, которые были с нею, и, может быть, видя ужас, стыд и муку ее и желая дать ей житейское утешение, разузнать захочет, как происходило все, и, узнав обстоятельства дела, их осудит, а ее оправдает, но она сама их ни в чем не обвиняла, она только себя винит, свою суть слепящую и оглушающую.

И вот теперь-то она все скажет человеку, который се любит.

А надо все сказать, так в глубине ее говорилось, непре­менно надо все сказать человеку.

И она все рассказала без утайки.

Он слушал кротко и плакал,— он любил ее.

И в душе не веря, чтобы и еще раз то же с ней не повто­рилось, снова не вернулись бы те ее три года, он хотел верить, потому что любил ее.

Всю остальную жизнь свою Женя посвятила детям.

В первый же год своей новой жизни она сразу как-то состарилась, но это была вовсе не старость, а тот ужас стыда и муки, которые, как та грусть, вышли теперь на свет и лежали на лице ее.


А какая-то вспорхнутость глаз и руки, сложенные так, будто умоляет она пощадить, не трогать ее, осталась до конца ее жизни.

А в гробу лежала она с крестом — из-под венчика на лбу явственно виделся крест.

Маракулину было тогда десять лет, но он помнил этот крест, ее крест на восковом лбу из-под белого венчика.

И теперь, когда он ехал в Москву, он вспомнил этот крест, и воспоминание о кресте матери почему-то крепко и цельно слилось с тем золотым крестильным крестом его, который кто-то унес перед Рождеством.

И какая-то тоска хлынула на пего.

,В Москву Маракулин ехал по настоятельному вызову Плотникова.

Павел Плотников с Маракулиным учился, но был млад­ше его на два класса. Когда в первый раз увидел его Мара­кулин, ему очень Плотников понравился: это был здоровый мальчик, какой-то молочный весь и парной, и хотелось подойти и погладить его, потрепать так по голове и умыть, как зверушку, лимон сделать — взять крайними пальцами за щеку и постукать средними по носу тихонько, чтобы весь улыбнулся. В первый год у него болело горло, и белый платок-повязка делали его еще милее. Маракулин и загова­ривал, и трогал его, и заигрывал со всею ласковостью, но Плотников дичился. И только на следующий год судьба их столкнула. Маракулин был певчим, и Плотникова выбрали в певчие и тоже альтом петь. На спевках Плотников очутился рядом с Маракулиным и уж понемногу перестал дичиться, напротив, привязался к Маракулину, который все для него делал: задача трудная, задачу решит, перевод труд­ный, переведет. И так целый год продолжалась их трогатель­ная и нежная дружба. А потом вдруг как-то после летних каникул Плотников вырос и уж ничего не осталось в нем из того котятного и щенятного, что тянуло Маракулина просто подойти и погладить его, как зверушку.

И уж Маракулин не так стал возиться с ним, так ласко­во по-прежнему не говорил с ним-, продолжая, впрочем, все делать для него, что только мог. А Плотников часто обращался к нему и притом, как к старшему, знающему такое, до чего ему самому, кажется, в жизнь не дойти.

Училища Плотников не кончил, в пятом классе застрял,

 

2:10

 

его и взяли. Плотников — единственный сын и притом последыш после бесчисленных сестер и в деле надобный, а плотниковское дело на всю Таганку — на всю Россию известно. Ко времени своего злополучного окончания — в пятом классе он так раздобрел и так разросся, трудно было представить себе, глядя на него, того приготовишку Пашу с белым платком, молочного и парного Пашу, кото­рому хотелось лимон сделать. Всякие отношения, кажется, должны были прекратиться, но этого не случилось. Плотни­ков заходил к Маракулину и всякий раз заходил за книжкой, книжку просил дать почитать, и всякий раз чего-то словно робея. Маракулин давал книжку, и он надолго пропадал. И совсем неожиданно опять являлся и в час совсем не­урочный, рано утром, и нередко в таком возбужденном виде, словно бы, начав вечер с таганской пивной и пропив полночи в каком-нибудь Саратове, а до утра у Яра, и обмыв­шись затем в пятикопеечных Полуярославских банях, из бань прямо и являлся, только без веника, что, как потом оказалось, и бывало на самом деле. Он робко возвращал книгу, робко заявляя и всегда одно и то же, что не одолел и ему надо попроще. Маракулин давал другую книжку попроще, и Плотников снова пропадал надолго.

В училище в последних классах была сбродная компа­ния, объединенная, должно быть, тем самым, что связыва­ло Маракулина с Глотовым. Тут были всякие головорезы и тянущиеся за ними потаковщики, и все, кому надо развер­нуться, из которых впоследствии вышли и самые заправ­ские дельцы и обыкновенные служащие, а кое-кто, спив­шись, кончил на Хитровке. Компания эта была завсегда­таем таганской пивной, московских бульваров, а в воскре­сенье летом — Кускова, в Кусково обычно перекочевывает на лето Таганка и Рогожская. В этой компании участво­вал Маракулин. Случалось иногда, присоединялся и Плот­ников.

Плотников, пивший до протокола, и однажды, одетый так легко, что уж в более легком виде с улицы прямо в часть убирают, вступил на Таганской площади в рато­борство с ломовыми лошадями, буйный и несговорчивый, напившись до дыму, для препровождения времени мог выкинуть все что угодно и без всякого разбору, никем и ничем не стесняясь. Так все- и знали. И только одно было исключение — для Маракулина.

Маракулин в крайних случаях мог даже унять и раз­говорить безудержного непочатого Плотникова.

Павел     Плотников     непочатостью     своей     и     уменьем

212


выкинуть для препровождения времени любой выверт весь
был в отца своего Василия Павловича, а Василий Павло­
вич по этой части первый был деятель в Таганке и деятелен
заразительно: имел последователей и не мало. Только
Василий Павлович буйным никогда не был, хоть не только
пяти, а и одного класса нигде не кончил, и нигде на Таган­
ской площади ни с людьми, ни с лошадями не вступал
в ратоборство, напротив, тих был и кроток и рюмки в рот
не брал. В последние свои годы на старости лет, когда
уж нового ничего Василий Павлович изобрести не мог
и сам хорошо сознавал свою поконченность, вздумал он
для препровождения времени заняться спаиванием около-
дочных — пришла ему сумасбродная затея поставить всю
полицию не на ноги, как говорится, а вверх ногами. И повел
он это дело с большим искусством, добиваясь своего
всячески, не мытьем, так катаньем: не сам, так по прика­
зу его. А удочкой, приманкой была карета — самая обыкно­
венная, ничем не замечательная карета и даже без герба —
в Таганке гербов по званию жителей не полагается. По
утрам Василий Павлович обыкновенно садился у окна
и стерег околодочного, который около этого времени
шел мимо дома в часть. Околодочный зазывался в дом,
будто по делам,— конечно, дел никаких не было, вести
дела с полицией избегали, но так и совсем пустяки какие-
нибудь на случай всегда находились, а пока что Василий
Павлович предлагал посмотреть карету и так предлагал,
I          что  больше  упрашивал.   И   польщенный  околодочный  сле-

довал за ним в сарай, а в сарае уж все требуемое было готово, и выпускался околодочный из сарая не иначе, как без задних ног — вверх ногами. На другой день то же самое, полегоньку да потихоньку и доводил до того, что околодочный, забывая всякий обход, с утра сам уж являл­ся в сарай карету смотреть, и, конечно, такого околодочного из полиции скоро выгоняли, на его место назначали другого, а с новеньким начиналась та же самая каретная история. А по примеру Василия Павловича, заразившись его деятельностью, рыбник Барабохин в то же самое время спаивал попов, и удочкой Барабохину служил садок, самый обыкновенный рыбный садок, и вовсе не для держа­ния какой-нибудь головоломной не существующей рыбы вроде той заграничной, имя которой не выговоришь, а простой стерляжий садок. И карета и садок действовали с необычайным успехом и порядочно времени, пока не надоело. Таков был Василий Павлович, оставивший после себя   достойного    наследника    Павла.    Вместе    с    каретой

213

 

|

 

получил Павел Плотников от отца своего и всякие затеи для препровождения времени, и таланта не зарыл, а пре­умножил. Уж что взбредет ему в голову, не сделав, не успокоится, а взбредало ему в голову разное и такое, чего побаивались. Но он никогда ничего не позволил себе, что хоть чем-нибудь затронуло бы Маракулина,— Маракулин исключение. Так все и знали.

I Трижды Плотников принял самое горячее участие /в Маракулине: в первый раз ограждая, в другой раз Iустраивая и, наконец, в третий раз выручая.

Ограждение заключалось в том, что Плотников отвадил от Маракулина Стракунова, избив Стракунова всенародно и не без внушения. Был в Таганке такой Сашка Стракунов — из пролазов, черт знает на что жил, чем только не брезго­вал! Как-то втерся он в кусковскую компанию и чем-то понравился Маракулину — чем может такой нравиться, одному богу известно — да и сам Маракулин не сказал бы толком, что его к Стракунову повлекло. Так, цыганского отродья, кривлявый, только всего и есть. Стракунов Сашка обдирал Маракулина, как Сидорову козу, и все, что было у Маракулина с уроков получено, все на него шло. Так с месяц вертелся. Узнал об этом Плотников и не замедлил — оградил.

А после окончания училища, почти тотчас после экза­менов, не прогуляв и недели, Маракулин уже поступил в контору на Кузнецком, и все это устроил Плотников.

Вечера летом проводились на бульварах. Как-то на Чистых прудах на четверговой летней музыке Маракулин познакомился с одной чистопрудной Полей. Поля, появляв­шаяся на бульваре лишь в сумерки — рогожская, жила в Вокзальном переулке. На Чистых прудах она известна была как Поля, но Дунаев, познакомивший Маракулина с Полей, звал ее Дуней, и Полянский звал ее Дуней. Дунаев и Полянский — одноклассники Маракулина, оба таганские, кусковской компании. А скоро и для Маракулина Поля стала Дуней. А произошло это знакомство вовсе не потому, что Маракулин непременно бы этого добивался, нет, повод — другое, сущие пустяки. На Пасхе как-то был Мара­кулин в гостях у Полянского и в самом обыкновенном разговоре о товарищах,— время было перед выпускными экзаменами,— поспорил   с   Полянским   о  Дунаеве.   «Да   ты

2.14-


просто влюбился в Дунаева,— заметил Полянский и улыбнулся особенно так,— на барышню он похож, ты и заступаешься». А Маракулин покраснел весь, и ему стало неловко тогда и за то, что Полянский улыбнулся так, и за то, что сам он почувствовал, как покраснел весь. И разве он оттого только и заступался за Дунаева, что Дунаев на барышню похож? С этого и началось. Дунаев, похожий па барышню, был свой человек на всех бульварах и в знак ли своей товарищеской признательности или так вообще — в таких делах и так вообще может быть большим основа­нием, предложил Маракулину познакомиться с Полей. А у Маракулина не выходил из головы Полянский, а главное помнил Маракулин, как улыбнулся тогда Полянский, и те­перь он схватился за это знакомство: уж Полянский больше так не улыбнется. Вот какие были сущие мальчи­шеские пустяки! И в один из Чистопрудных четвергов вече­ром знакомство состоялось. Дуне Маракулин сразу пон­равился. И уж с первых же дней знакомства она грубо это высказывала перед Дунаевым и Полянским. А как-то ночью в Вокзальном переулке, провожая от себя Маракули­на, она проворно спустилась с лестницы, чтобы отпереть ему дверь, и, когда он ступил на последнюю ступеньку, загоро­див двери, крепко обняла его и, обняв крепко — руки у ней стали вдруг снова, как детские,— сунула ему в карман платок с его меткой, вышитой крестиком, шелко­вый и надушенный не теми духами, какими обыкновенно душилась, выходя в сумерки на бульвар, а другими. Но с той ночи чем больше Дуня привязывалась к нему, тем все дальше относило его. И к концу лета ему уж невыно­симы стали и засматривания и выслеживания ее, не было уж места, где бы скрыться от нее. Она отставала от буль­варной жизни, наряжалась, душилась не бульварными, другими духами, и для нее это был подвиг, потому что тратить на наряды без бульварной жизни, существуя только бульваром, невозможно. А она и не нарядная теперь, обыкновенная, если бы хотела, пошла бы в гору, какая-то необыкновенная: про это все говорили и ее знакомые — бульварные и ее приятельницы — бульварные, про это говорил и Дунаев и Полянский. И знал это Маракулин, ведь руки ее в ту ночь стали вдруг, как детские,— но что ему делать? Платок ее, а он его не вынимал из кармана с той ночи и забыл бы, если бы не чувствовал его, платок ее с его меткой, вышитый крестиком, шелковый тянул какой-то тяжестью, словно чугун, не шелковый, и оставалось одно: или сжечь, или бросить в Москву-реку. И он бросил

215

 

его в Москву-реку. Был конец августа, последние кусков­ские гулянья, и уж Таганка и Рогожская повертывали оглобли в свою Таганку и свою Рогожскую, последний воскресный вечер, холодный и звездный. Театр кончился, и вокзал был полон народу. На платформе гуляла Дуня. И Маракулин подошел к ней и заговорил со всей накипев­шей, долго сдерживаемой злобой, не дожидаясь ответа и не давая ответить, и, сразу оборвав, отошел прочь. И теперь ему казалось, что он все исполнил: больше она не подойдет к нему, и ему больше нечего делать, и больше ему ничего не надо! К Дуне подошел Полянский, и они гуляли на платформе. И, поравнявшись с Маракулиным, Полянский что-то сказал ему, но так тихо, не разобрать слов, и только улыбку заметил Маракулин, ну точно такую же, как тогда, на Пасху. И вот, когда снова Маракулин увидел их и еще так далеко — на конце платформы, он почувст­вовал какой-то жгучий упрек, и чем ближе были они, тем упрек сильнее и жгуче, а с упреком стыд. И когда они снова поравнялись с ним — он стоял на самом виду — когда очутился он с нею лицом к лицу, он больше не мог вынести жгучести укора и стыда своего. И низко поклонился ей до самой земли — в ноги. И тут произошло что-то молча­ливое, но, должно быть, такое жуткое, отчего бросились все в сторону и поднялась суматоха. Между тем подходил поезд, все тряслось, и ветер свистел, а Маракулин, подняв­шись с земли и видя, как какой-то полицейский, пристав что ли, куда-то тащит Дуню за руку, тоже затрясся и толь­ко слыша, как резко над ним, близко ветер свистит, ударил пристава. А на самом-то деле пристав ее никуда и не тащил, и не случись пристава, ее раздавило бы поездом, но это после узналось, когда уж поздно было. Вечером на следующий день в Таганскую часть, куда перевезли Маракулина из Кускова, в камеру к нему явился Плотни­ков и совсем неожиданно и чего-то робея, как когда-то за книжкой, и как-то робко сказал ему, что завтра утром выпустят его. Действительно, наутро выпустили Маракулина и без всяких. Так выручил его Плотников И это было последнее свидание с Плотниковым.

Припоминая до мелочей все московское, всю ночь не заснул Маракулин и только совсем уж близко где-то около Подсолнечной   забылся   на   минуту,   и   ему   приснился   сон.

Ему снилось, будто подходит к нему Павел Плотников и робко говорит ему:

216


«Самое лучшее, самое рациональное, самое психологич­ное для твоей жизни, если тебе отрезать голову!»

А Маракулин будто отвечает:

«Как же так без головы я буду, ведь без головы быть это же страшно?»

«А что поделаешь!» — возражает Плотников и начинает убеждать его, что больно не будет, а самое большее, что может быть, чудно и странно.

И хотя убеждает он как-то по-своему робко, но и возра­жений не допускает.

«Ну, режь!» — соглашается Маракулин.

И Плотников берет бритву и начинает ему резать шею, и действительно, ни чуточку не больно, а уж голова совсем запрокинулась, так, на ниточке держится.

«Еще одно маленькое решительное движение, и голова будеть прочь отрезана»,— говорит Плотников, чиркая бритвой.

И голова падает на пол.

А Маракулину будто и без головы все видно: он видит, как упала его голова и покатилась по полу и куда-то исчезла, и в то же время из горла широкой струей, выби­вая вверх — прямо в потолок, хлынула густая вишневая кровь. Весь пол залит, и весь он в крови, живого местечка нет. А потом будто кровавый вишневый фонтан ослабевать начал, все тише, не брызжет кровь, и уж скоро не стало крови, и лишь маленькая струйка вилась по жилетке к полу.

И подходит будто Маракулин к зеркалу и безголовый, а смотрит на себя в зеркало, и чудно и странно ему кажется нет головы,— одно горло красное.

«Как же это я без головы буд^?$— плюнул он и проснулся.

*  *  *

Сон оказался в руку: чудно и странно было то, что случилось.

У Плотникова уж поджидали Маракулина.

Фомич, старый артельщик, прямо провел его к самому в кабинет.

Кабинет был разделен на две половины, на два отдела: с одной стороны копия с нестеровских картин, а с другой две клетки с обезьянами.

Между   Святою   Русью   и   обезьяной   сидел   Плотников,

217

 

обуянный запоем, и зачем-то весь медом измазан, в какой-то гнетущей печали скитника.

На столе валялись порожние бутылки — и под Святою Русью бутылки, и около обезьян бутылки.

«У него головы нет, рот на спине, а глаза на плечах. На Святках накинулся он на мед, и ел его с воском, и съел его много, и оттого завелась в нем пчела — целый улей. Он — улей. И ему страшно — на сладкое падки! — и ему страшно — съедят его, перегубят всех его пчел, разорят его улей, съедят его! А летом, как только появится первая муха, он займется эксплуатацией мухи в качестве двигательной силы. Вся Россия.будет разделена па отделы с мушиным наместником на каждый отдел, наместники с генерал-губернаторскими полномочиями будут заведовать мушиным сбором, и в особой автоматической упаковке на брониро­ванных автомобилях муха будет доставляться со всех кон­цов России прямо в Москву в Таганку. Русская муха победит пар и электричество, Россия сотрет в порошок Англию и Америку. У него головы нет, рот на спине, а гла­за на плечах.(Он — улей.1 Русского языка он не понимает и по-русски не говорит».

— Мне твоего слона не надо! — сказал Плотников, свысока пьяными глазами обводя с ног до головы Мара-кулина, и притом выругался с таким исто русским колен­цем, такие чертежи пустил, что уж от звучности и крепости родной речи у самого глаза на лоб вылезли.

Маракулин стоял между Святою Русью и обезьяной и ровно ничего не мог понять: ни о диковинном русском мушином двигателе, ни о улье, ни о слоне,— и было чудно и странно.

А молчание его уж начинало, видимо, раздражать Плотникова. Плотников вышел из своего гнетуще-печаль­ного состояния скитника и фырчал.

«Русского языка он не понимает и по-русски не говорит С помощью северноледовитоокеанского флота Россия, раздавив Европу, двинется за Лапландию на полюс и займет не только полюс, где живут рыбы с поджарен­ными боками, а и все, что за полюсом, никому не известное — обиталище Гога и Магога, и будет это неизвестное, Гог и Магог, зваться Ландия, сиречь страна. Там, из этой заполюсной Ландии, пользуясь даровой всероссийской мушиной силой, как двигателем, будет Россия — он, Павел Плотников, самодержавно управлять земным шаром, вра­щая его по собственному произволу, то влево, то вправо, то остановит, то пустит».

218


—   Прохвост,— крикнул вдруг Плотников,— твои слоны
мятные, говорят тебе, мятных слонов я не покупаю! —
и, схватив со стола бутылку, поднялся, красный, измазан­
ный медом, всклокоченный, с разинутым ртом, как пастью,
и, покручивая бутылкой, стал прицеливаться.

Маракулин стоял между Святою Русью и обезьяной и ровно ничего не мог понять: ни о северноледовитоокеан-ском флоте, ни о Гоге и Магоге, ни о Ландии, ни о вращении земного шара по произволу,— и было чудно и странно.

И вдруг бутылка как-то робко скользнула на пол и раз­дался неистовый звериный вопль, истошнее всякого помогите, и все стены словно треснули,— заколебалась Святая Русь, шарахнулись обезьяны, и что-то ахнуло по углам и загудело по дому.

Плотников, в своем месячном жестоком запое, без головы, со ртом на спине и глазами на плечах, Плотников-улей, ни слова не понимавший по-русски и ни слова не говорив­ший по-русски, узнал Маракулина.

—   Петруша, хвост-прохвост…— Завязая в словах и
крутя головою, как хоботом, топтался он перед Маракули-
ным и растопыривал, словно щупальцы, волосатые руки,
и култыхало его и шатало его, как какой-нибудь северо-
ледовитоокеанский броненосец: — Петруша, хвост-прохвост!

И, шатнувшись к дивану, грохнулся он всем своим огром­ным забронированным, Гогу и Магогу подобным, непоча­тым плотниковским телом и загудел ульем между Святою Русью и обезьяной.

Два молодца, дежурившие у дверей, подхватили Ма­ракулина под руки и чуть ли не вынесли, ровно клад, из кабинета в гостиную.

А навстречу Маракулину подвигалась с палочкой сухонькая старуха, мать Плотникова, сама Евдокия Андреевна.

—   Исцелил ты его, батюшка! — только и могла выго­
ворить старуха и, перекрестившись большим старым крестом,
выронила палку, согнулась к земле.

Какие-то темные старухи бросились было со всех сторон ей на помощь, но она не хотела подняться.

И только Маракулин успокоил старуху.

Двое суток без просыпу, гудя ульем, спал Плотников. Тишина стояла в доме, словно бы, кроме его,— его улья, не было больше в целом доме ни одной живой души.

И за эти два дня никуда не выпускали Маракулина, ухаживали за ним, пичкали его, но дверь под замком держали.

219

 

Разговор шел о несчастном Паше, о его несчастье, как Паша, измазавшись медом, признавать никого не стал, и в лицо не узнавал, и даже мать родную за слона рогатого принял, за какого-то мятого, мятного зверя, и Фомичу пристрелить распорядился, и как потом в несчастном бреду своем Маракулина кликать принялся жалобно, ровно кош­ка, котят у которой отняли.

—     Вспомнила я тогда,— рассказывала Евдокия Андреев­на,— как, бывало, еще к делу обвыкать Паше, принесет, бывало, книжку, скажет, у Петруши был, у Петра Алек­сеевича, счастье принес! Уверовал он в тебя, батюшка, с малых лет уверовал. Думаю себе: один ты целитель жестокого злого недуга его и несчастья. Воскресенского батюшку, отца Семена, покропить просили, не допустил, мятным зверем обозвал, на Хапиловку везти хотели, к братцу Иванушке, разговору не слушает. Николаю Федо­ровичу доктору спасибо, надоумил за тобой послать. Исцелил ты его, батюшка! — И крестилась старуха большим старым крестом и низко кланялась.

—     По самоустению нечистого дьявола, аки лютый зверь! — шептали из углов темные старухи.

А Евдокия Андреевна все крестилась и кланялась низко.

На третьи сутки проснулся Плотников и, как ни в чем не бывало, поехал в город и только вечером благополучно домой вернулся.

Вечером потащил Плотников Маракулина в трактир к Лаврову.

Сидели они в левом зале в углу, как прежде, и, как прежде, играла машина. Плотников все вспоминал: и учи­лище, и учителей всех, и Чистые пруды, и Кусково, вспом­нил даже окрошку, какую-то особенную лавровскую окрошку, которую любил Маракулин. А от машины тоскливо было: не вернуть хотелось старое — прошлое было тут все, как на ладони, а как-то не понималось, зачем оно было и неужели только для того, чтобы вспомнить.

И, заглянув в потайные уголки своей жизни, Маракулин понял, что, в сущности, и перемены-то никакой не произош­ло, точно то же и думал он и чувствовал тогда, хотя бы за особенной лавровской окрошкой, только смутно, только тихо, с случайными вспышками ясности, впрочем, разве изменяют­ся люди!

Сидели они в левом зале в углу, как прежде, и, как прежде, играла машина.

—   А   я   с   твоим   Аркадием   Павловичем,   с   приставом,

220


уж больно ты, Петруша, зря его тогда обидел, вон там мы с ним…— Плотников показал в сторону отдельных кабинетов и, крякнув, похлопал себя по карману,— пять­сот рублей просил за мировую, и все эта твоя Феня!

—     Дуня! — поправил Маракулин.

—     Дуня, Феня, все равно. Пойдем, брат, к Аркадию Павловичу, вот обрадуется-то! Ему, знаешь, за Московское восстание крест дали, настоящий, и на Тверскую перевели, вот обрадуется-то! А знаешь, Петруша,— Плотников накло­нился и заговорил совсем тихо,— я в тебя, Петруша, как в бога верую, и не ладится, бывало, в делах что, только о тебе думаю, имя твое произнесу громко, смотришь, все опять по-старому. И думаю так, придет конец—помирать мне придется, а я тебя возьму и покличу, ты придешь, и смерть мою отгонишь, кошкой паршивой замяучу, и опять человеком сделаешь. Так-то, Петруша, вот как я о тебе думаю.

Сидели они в левом зале в углу, как прежде, и, как прежде, играла машина.

И странное дело, вспоминая старое, даже о какой-то особенной лавровской окрошке, которую любил Маракулин, и в вере своей признаваясь, Плотников не полюбопытст­вовал и ни разу даже не заикнулся спросить, как живется Маракулину, а еще страннее то, что, не спуская глаз с Мара­кулина, казалось, видит Плотников совсем кого-то другого — не Маракулина, кого — бог знает.

А может быть, видел он и как раз не такого, чтобы о каких-то делах спрашивать и любопытствовать. Ведь у Иверской о делах не спрашивают!

И было чудно и странно.

Еще день прожил Маракулин у Плотникова. Плотни­ков возил его на Ильинку в амбары, потом в Тверскую часть к Аркадию Павловичу, которого, к большому огорче­нию Плотникова, в части не оказалось, а вечером проводил на вокзал.

И на прощанье еще раз повторил, что верует в него как в бога, и помирать будет, а увидит его, с одра смерти встанет, замяучит паршивой кошкой, и опять в человека обратится.

Уже в вагоне ночью за Клином Маракулин вдруг спросил себя, не снилась ли ему Москва?

Все было чудно и странно: и то, что Плотников верует в него как в бога, и то, что таскался он зачем-то на Ильинку в амбары и даже к приставу в Тверскую часть, к Аркадию Павловичу,   а   на   Калитниково,   на   кладбище,   не  прошел.

221

 

А ведь ему непременно надо было пройти на Калитни-ково, постоять у могилы, ну, хоть только постоять, только взглянуть, взглянуть и проститься.

И какая-то тоска хлынула на него..

Категорія: Ремизов А. М. Узлы и закруты: Повести.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.