Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы: Т. 2

2.2. Повести Валентина Распутина

Стержневую линию творчества одного из признанных масте­
ров «деревенской прозы» Валентина Распутина (р. 1937) состав­
ляет исследование конфликта между мудрым мироотношением и
немудрым — суетливым ли, внешним, бездумным ли — суще­
ствованием. В начале этой линии стоит повесть «Последний срок»
(1970). Уже здесь Распутин ищет глубинные корни интересующего
его конфликта.
Чтобы представить полно и «равноправно» оба противостоящих
полюса, автор диалогизирует повествовательный дискурс: в повес­
73 ти есть голос безличного автора-повествователя, непосредствен­
но, драматически изображающего сцены в доме Анны, ее детей,
их поведение, а с другой стороны — взгляд, мысль и чувство са­
мой Анны, передаваемые с максимальной близостью к зоне речи
героини формами несобственно-прямой речи. Две субъектные
формы повествования отвечают двум полюсам конфликта. Это
создает иллюзию равноправного прения сторон, раздумчивого
поиска истины путем сопоставления противоположных позиций.
Но на самом деле авторские симпатии изначально отданы одной из
сторон, другая — с самого начала предстает в негативном свете.
Далеко не случайно собравшимся в доме по случаю смерти
матери детям отведено безличное прямое повествование автора: ведь
их духовный мир беден, они утратили благодарную память, в ха­
осе будней они оборвали связь с Природой (мать в повести Распу­
тина — это и есть природа, родительница, дающая жизнь и мир).
Повествователь с какой-то брезгливой тщательностью описыва­
ет, как даже в трагические часы умирания Анны они озабочены
ужасно мелкими заботами: Люся, например, спешит сшить себе
еще при живой матери черное платье, чтоб на похоронах выгля­
деть приличествующим образом, а Варвара тут же клянчит это
платье для своей дочери, Михаил с Ильей запасливо закупают
ящик водки — «мать надо проводить как следует». Только в одной
главке есть непосредственная передача восприятия мира Люсей,
одной из дочерей Анны. Но это как раз тот эпизод, когда Люся
проходит по окрестностям своей деревни, и даже в ней, сто­
ящей на крайнем полюсе отчуждения от всего родного, оживает
прошлое, взыскующе напоминая о долге перед всем, что дало ей
жизнь.
Валентин Распутин ищет корни той душевной толстокожести,
которая обнаружилась в сыновьях и дочерях Анны, собравшихся в
горький час под крышей родного дома. Не родились же они таки­
ми. Не случайно в памяти восьмидесятилетней Анны остались не
отнятые временем такие, например, эпизоды: один — когда Вар­
вара, еще совсем малая девчонка, сосредоточенно раскапывала
землю щепкой, а другой — когда родился первенец у Михаила и
он, счастливый, ворвался к матери со словами: «Смотри, мать, я
от тебя, он от меня, а от него еще кто-нибудь…» Это все свиде­
тельства философского потенциала героев: их изначальной спо­
собности «чутко и остро удивляться своему существованию, тому,
что окружает на каждом шагу», и рано или поздно приходить к
мысли о своем участии в «нескончаемой цепи» человеческого су­
ществования: «чтобы мир никогда не скудел без людей и не ста­
рел без детей». Но потенциал не был реализован, погоня за сию­
минутными благами затмила Михаилу и Варваре, Петру и Люсе
свет и смысл. Им некогда задуматься, они не развили в себе спо­
собность удивляться бытию.
74 Лишь одна Таньчора сохранила это, идущее из детства созна­
ние своей связи с бытием, благодарное чувство к матери, пода­
рившей ей жизнь. Анне хорошо помнится, как Таньчора, стара­
тельно расчесывая ей голову, приговаривала: «Ты у нас, мама,
молодец». — «Это еще пошто?» — удивлялась мать. «Потому что ты
меня родила, и я теперь живу, а без тебя никто бы меня не родил,
так бы я и не увидела белый свет».
Вот отсюда, от искреннего чувства благодарности к породив­
шему тебя миру за нечаянную радость бытия, и идет все то луч­
шее, нравственно светлое и чистое, чем отличается Таньчора от
своих сестер и братьев: и ее чуткость ко всему живому, и радост­
ная бойкость нрава, а главное — нежная любовь к матери, кото­
рую не гасят ни время, ни расстояния.
Что же до Анны, то ее-то жизнь была вообще до краев запол­
нена хлопотами, в которые с раннего утра и до поздней ночи
погружена хозяйка, мать, кормилица семьи, работница в поле и
огороде. Казалось бы, уж ей-то не до раздумий, уж она-то вовсе
далека от всяких там философий, жила, как жилось, и все тут. Но
она взыскательно пытает себя теми вопросами, которые принято
называть последними и которые далеко не каждый высоколобый
интеллектуал наберется мужества поставить перед собой. Чтоб от­
крыть и бережно передать богатейшее содержание духовного мира
мудрой старой Анны, автор избрал форму внутреннего монолога
героини, стилистически организованного потоком несобственно­
прямой речи, где зона автора — это тактичный комментарий к
состоянию и слову персонажа:
Знать хотя бы, зачем и для чего она жила, топтала землю и
скручивалась в веревку, вынося на себе любой груз? Зачем? Толь­
ко для себя или для какой-то пользы еще? Кому, для какой заба­
вы, для какого интереса она понадобилась? А оставила после себя
другие жизни — хорошо это или плохо? Кто скажет? Кто просве­
тит? Зачем? Выйдет ли из ее жизни хоть капля полезного, ждан­
ного дождя, который прольется на жаждущее поле?
Вот на какие вопросы ищет ответы старая Анна.
Оглядываясь назад, она видит, что годы ее, «подгоняя друг
Друга, прошли одинаково в спешке», что вся ее жизнь была «веч­
ная круговерть, в которой ей некогда было вздохнуть и оглядеться
по сторонам, задержать в глазах и в душе красоту земли и неба».
Но хоть некогда было, а все же чуяла Анна эту красоту, знала
ее ни с чем не сравнимую цену. Не случайно в ее гаснущей памяти
«высветился» именно этот дальний-предальний день:
Она не старуха — нет, она еще в девках, и все вокруг нее мо­
лодо, ярко, красиво. Она бредет вдоль берега по теплой, парной
после дождя реке, загребая ногами воду и оставляя за собой вол­
ну, на которой качаются и лопаются пузырьки… Она все бредет и
75 бредет, не спрашивая себя, куда, зачем, для какого удовольствия,
потом все-таки выходит на берег, ставит свои упругие босые ноги
в песок, выдавливая следы, и долго с удивлением смотрит на них,
уверяя себя, что она не знает, откуда они взялись. Длинная юбка
на ней вымокла и липнет к телу, тогда она весело задирает ее,
подтыкает низ за пояс и снова лезет в воду, тихонько смеясь и
жалея, что никто ее сейчас не видит. И до того хорошо, счастливо
ей жить в эту минуту на свете, смотреть своими глазами на его
красоту, находиться среди бурного и радостного, согласного во
всем действа вечной жизни, что у нее кружится голова и сладко,
взволнованно ноет в груди.
Еще и теперь при воспоминании о том дне у старухи замерло
сердце: было, и правда было, бог свидетель.
Значит, хоть некогда, а все же «задержала в глазах и в душе
красоту земли и неба», сохранила, берегла десятки лет, до послед­
него часа хранила. Потому что такое сильнее любых иных опор,
такое оправдывает все муки, все страдания земные. Уж насколько
тяжела доля Анны, как и всякой матери-труженицы, а ведь она
никогда не ропщет на жизнь. И вовсе не от рабского покорства
судьбе, а от сознания ни с чем не сравнимой радости бытия, к
которой ты приобщился на свой — долгий ли, короткий ли, — но
свой срок. И в этот отведенный судьбой срок Анна принимала в
себя все пережитое, ничего не упустив, ничего не отринув, все
радости и все горести. Она поняла всю жизнь как свою мучитель­
ную радость.
Отсюда, от мудрого постижения красы бытия, от сознания
мучительной радости жизни людской, от гордой ответственности
за свой, человеческий, срок на земле идет высочайшая нравствен­
ность Анны. Отсюда и ее всепобеждающая любовь к своим греш­
ным «ребятам». Отсюда же и ее строгая требовательность к себе,
не позволяющая никаких компромиссов с совестью, — недаром
она виноватится за давний свой «грех», за то, что ради больной
дочки добирала остатки молока у своей Зорьки после колхозной
дойки, и хоть Мирониха ее вполне оправдывает, однако сама Анна
себя не прощает, «стыд, его не отмоешь», — говорит она. И твер­
дость Анны в расчете со злом тоже определяется ее верным нрав­
ственным чувством: односельчанам надолго запомнился случай,
когда Анна «в упор из обоих стволов посолила задницу» зверю­
ге, Денису-караулыцику, в отместку за пораненного им ребен­
ка…
За всю свою долгую и трудную жизнь Анна нигде и ни в чем не
поступилась совестью. Поэтому она и гордится прожитой жизнью,
и достойно уходит: «Вот и побыла она человеком, познала его
царство. Аминь».
Внесубъектный мир, окружающий в «Последнем сроке» геро­
ев, тоже выступает средством подтверждения правоты мудрой
76 философии старой Анны. Да, вокруг нее самая что ни на есть
сиюминутная, сегодняшняя, легко узнаваемая повседневная наша
жизнь. В ней, не исключая друг друга, а как бы отсвечивая друг в
друге, живут печальное и веселое, высокое и низкое, конец и
начало жизни. Рядом со старой Анной есть ее любимица, внучка
Нинка (та, что свою попку от курицы спасала), есть и веселая,
неунывающая верная подружка Мирониха, с которой Анна ведет
напоследок «грешные» разговоры, приправленные соленой шут­
кой. В повести есть и высокая «судная ночь», когда Анна приуго­
товляется к смерти, есть и поразительная по силе трагизма сцена,
когда Анна учит Варвару причету, но есть и традиционные дере­
венские розыгрыши (например, байка про то, как зять тещу об­
манул, и т.п.). Во всем этом воплотилась та самая мучительная
радость бытия, которую постигла мудрая русская женщина, мать
и работница.
В многоцветном мире народной жизни Валентин Распутин ищет
хранителей его векового опыта, носителей его разума, верных
исполнителей его нравственных заветов. Ищет вполне целена­
правленно. «Меня всегда привлекали, — рассказывал писатель, —
образы простых женщин, отличающихся самоотверженностью,
добротой, способностью понимать другого… В сибирских деревнях
постоянно встречаю женщин с сильными характерами. Их знают
односельчане, к ним идут советоваться, жаловаться, просить под­
держки…»
Сила характеров любимых героев Распутина — в мудрости,
которая представляет собой гармоническое единство всех граней
народного миропонимания и мироотношения. Эти люди, как зо­
лотые самородки в рудной породе, они создают мощное силовое
поле моральных принципов и норм, они задают тон, накал ду­
ховной жизни народа.
Однако Распутину же принадлежит и следующее высказывание:
«Холодное и бездушное обожествление всего народа ничего хороше­
го нам принести не может, и сегодня приходится признать, что и мо­
ральное и физическое здоровье некоторых наших в широком смысле слова
односельчан, мягко выражаясь, не стало намного лучше, чем \>ыло,
положим, тридцать лет назад, даже и в трудные послевоенные времена.
И кому, как не писателю, болеющему и радеющему за истинные инте­
ресы народа, не сказать об этом откровенно?! Кому, как не ему, спро­
сить: “Что с нами, дорогие односельчане? Куда мы правим? Куда мы
этаким образом придем?!” На то он и совесть народная, чтобы не мол­
чать в тряпочку»1.
1 Распутин В. Необходимость правды: (Выступление на теоретическом семи­
наре «Литература и нравственность») / / Литературная учеба. — 1984. — № 3. —
С. 131-132. Подобное взыскательное обращение к своему народу было не­
обычно для тех отношений между художником и народом, кото­
рое определялось соцреалистическим каноном. Но, предлагая диф­
ференциацию понятий «народ» и «население», Распутин исходит
из того, что нравственные и духовные основы нации, ее генети­
ческие корни изначально здоровы и благостны, а дурное при­
вносится извне, от чуждых веяний. Поэтому главную причину нрав­
ственного упадка в народе писатель объясняет прежде всего утра­
той душевной связи человека со своими корнями.
Так, в «Прощании с Матерой» (1976) видит он и Дарьиного вну­
ка Андрея, что с задором молодого жеребчика норовит побыстрее
ускакать от старого, привычного мира в неведомое, зато новое буду­
щее. Есть там и ражие мужики, что, бездумно выполняя приказ,
крушат могилы на старом деревенском кладбище, есть и зловещая
бригада пожогщиков. Да что там пожогщики, если сам Петруха-пья-
ница раньше всех пустил петуха под крышу материнского дома, не
терпелось побыстрее получить денежки да пропить их.
В таких случаях в голосе писателя нет снисходительных интона­
ций. И не простит он Андрею Гуськову, сибирскому парню, де­
зертирства и приведет его к полному духовному краху (повесть
«Живи и помни», 1974). И не стерпит он низкого злорадства дяди
Володи, оскорбившего душу ребенка, да еще в тот миг, когда эта
душа почувствовала свою слитность с мирозданием (рассказ «Век
живи — век люби», 1981).
А в повести «Пожар» (1985) причина вопиющего, доходящего
до цинизма безразличия большей части обитателей Сосновки к
тому, что пропадает в огне добро государственное, общее, наше,
даже способность некоторых из них погреть руки на этом огне —
стащить кое-что под шумок, объясняется Распутиным тем, что и
постоянные жители поселка, и временно пребывающие там се­
зонники превратились в «архаровцев» — так Иван Петрович, глав­
ный герой повести, называет тех, у кого в душе нет чувства при­
вязанности к родной земле, а значит, и ответственности за то,
что на ней происходит. При этом автор дает довольно упрощен­
ные объяснения утраты людьми того, что Д. С. Лихачев назвал «чув­
ством оседлости»: мол, старые корни односельчан Ивана Петро­
вича Егорова ушли вместе с островной деревней Егоровкой на
дно Ангары при затоплении, а новый поселок, Сосновка нынеш­
няя — леспромхозовское селение «бивуачного типа», где люди не
пускают глубокие корни.
В противовес этому лишенному корней миру «архаровцев» Рас­
путин создает свою идиллическую утопию. Ужасаясь пожаром,
полыхающим над Сосновкой, В. Распутин горюет об утопической
старой общине с ее ладом. Такая община есть на страницах «По­
жара». Это поселок под Хабаровском, где живет Борис, сын Ива­
на Петровича. Приехав к сыну, тот
78 потеребил яблоко с живого дерева, обошел поселок, поглядел в
людские лица, не испорченные через одно пьянством, съездил на
рыбалку, подивившись, что рыбы в невеликой речке больше, чем
в Ангаре, и порадовался за Борьку. Везде, сказывают, хорошо, где
нас нет, но тут и верно было не худо. Дело не в яблоке и не в
тепле, свой климат, он и есть свой, а жизнь здесь чувствовалась не
надрывная, порядка здесь просматривалось больше, и держался
этот порядок не на окрике и штрафе, а на издавна заведенном
общинном законе. Вот в чем дело.
Читатель, который хоть краешком глаза захватил советскую
эпоху, не смог бы сдержать удивления: а как же самосохранились
общинные законы в тех переплетах, в которые попадала деревня,
и как они, эти законы, согласовывались со всякими разверстка­
ми, налогами, жестким регламентированием сверху до самой по­
следней мелочи, корректировками планов и многочисленными
прочими условиями, в которые было поставлено все наше сель­
ское хозяйство? Словом, провозглашаемая Распутиным верность
реалистическим принципам, которые предполагают диалогичес­
кое соотношение художественного вымысла с логикой объектив­
ной действительности, не выдерживается — концы с концами не
сходятся. Далеко не случайно свои ответы писатель зачастую дает
в публицистической форме — в виде яростных инвектив, ритори­
ческих вопросов, проповеднических монологов, которые автор
либо сам произносит, либо вкладывает в уста своего главного ге­
роя — шофера Ивана Петровича Егорова. Сам В. Распутин объяс­
няет публицистичность «Пожара» стремлением оказать сильное
эмоциональное воздействие на читателя:
«Может быть, это сказано грубовато, но нужно такое воздействие,
даже удар. И для этого больше всего подходил тот язык, казалось мне,
который я избрал. Он не сразу пришел ко мне, я над этой вещью поси­
дел достаточно, особенно вначале, чтобы найти именно тот звук, тот
слог, тот стиль, который бы больше всего подходил для этих событий. И
в конце концов решил, что более подходящим будет как раз именно
такой публицистический разговор. Разумеется, здесь есть даже некоторая
перегруженность публицистикой, излишняя прямота, которой, возмож­
но, в художественном произведении и не должно быть. Но я не стал от
этого отказываться, этого требует сейчас время»1.
Но в художественном целом все взаимосвязано. Если повество­
ватель берет на себя публицистическую нагрузку, значит, он та­
ким путем заменяет, а точнее — компенсирует прогалы, белые
пятна в художественном мире произведения, без вмешательств
автора этот мир, по-видимому, не обрел бы завершенности, не
1 Распутин В. «Я ценю порядочность в человеке» (Беседу вела Т. Земскова) / /
Неделя. – 1987. – № 9. – С. 15.
79 смог бы нести в себе целостную эстетическую концепцию дей­
ствительности. Если возникает перегруженность публицистикой,
или то, что Распутин называет «излишней прямотой», то это сви­
детельство сомнений автора: а дойдет ли читатель до сути без пря­
мых подсказок, следуя лишь за художественным сюжетом (кото­
рый, собственно, и предназначен для выявления скрытой логики
запутанных жизненных событий)? Противоречия, обозначившие­
ся в художественной ткани «Пожара», по-видимому, остались для
самого писателя неразрешимыми. Во всяком случае, его затянув­
шееся творческое молчание (после «Пожара» Распутин не опуб­
ликовал ни одной крупной вещи) не дает повода для противопо­
ложных выводов.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.