Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы: Т. 2

2.1. Александр Галич

В поэзии Александра Галича (1918—1977) четко просматрива­
ются черты романтического двоемирия. С одной стороны, мир псев-
дожизни, лжи и пошлости. Здесь по ночам вышагивают свой па­
рад гипсовые памятники вождю всех времен и народов: «Им бы,
гипсовым, человечины — Они вновь обретут величие!» Здесь «мол­
чальники вышли в начальники, потому что молчание — золото».
Здесь «под всеми словесными перлами/ Проступает пятном немо­
та». Здесь «старики управляют миром». Здесь бог говорит человеку:
«Иди и убей!..» В сущности, это мир смерти.
139 С другой стороны, мир художников-мучеников, Пастернака,
Мандельштама, Ахматовой, Хармса, Зощенко, Михоэлса и дру­
гих, кому посвящен цикл Галича «Литераторские мостки». Даже
загнанные судьбой и эпохой в угол, лишенные не только поэти­
ческих, но и элементарных человеческих прав, персонажи этого
цикла воплощают для Галича образцы святости и духовного вели­
чия. Так, например, в одном из лучших стихотворений этого цик­
ла «Без названия» Галич рисует Ахматову в тот момент, когда она
вынуждена сочинять казенные вирши во славу Сталина. Под его
пером этот акт превращается в трагическое самопожертвование
поэта во имя спасения сына: «По белому снегу вели на расстрел/
Над берегом белой реки./ И сын Ее вслед уходящим смотрел/
И ждал — этой самой строки». Заглавная буква в местоимении
отсылает к евангельской традиции, и все это стихотворение в це­
лом явно перекликается с ахматовским «Распятием» (из «Реквие­
ма»), В образе Христа, поднимающегося на крест, выступает не
Он, а Она — Ахматова, отводящая от сына смерть ценой отказа от
поэтического дара. Вот почему «Ангел стоял у нее за спиной и
скорбно качал головой».
Интересно, что Галич обостряет контрасты тем, что о «пош­
лом мире» он пишет в стиле «высокой поэзии». Так, стихотворе­
ние об оживших памятниках называется «Ночной дозор», не только
сюжетом, но и ритмически напоминая балладу Лермонтова «Воз­
душный корабль». «Баллада о сознательности», в которой Егор
Петрович Мальцев излечивается от диабета после того, как в га­
зетах было объявлено, «что больше диабета в стране Советской
нет», сопровождается подзаголовком «подражание Хармсу». «Бал­
лада о том, как одна принцесса раз в два месяца приходила по­
ужинать в ресторан “Динамо”» явственно отсылает к блоковской
«Незнакомке». И наоборот: стихотворение «Памяти Б. Л. Пастер­
нака» строится на контрасте между цитатами из пастернаковских
стихов и натурализмом хамской речи: «А зал зевал, а зал скучал —
Мели, Емеля! Ведь не в тюрьму и не в Сучан, Не к “высшей
мере”!» Посвященное Мандельштаму «Возвращение на Итаку»
сталкивает цитаты из Мандельштама с вульгарным романсом про
Рамону. Поэтический плач по Зощенко перемежается «матерщин­
ным субботним загулом шалманчика», где «шарманка дудела про
сопки маньчжурские».
Такие стилевые диссонансы характерны для Галича: они обнажа­
ют несовместимость двух миров, вынужденно сосуществующих в
одном времени и пространстве и вступающих в гротескные комби­
нации — мира духа, поэзии, красоты, человечности и советского урод­
ства, хамства, убогости.
При ближайшем рассмотрении оказывается, что каждый из этих
миров насыщен внутренними контрастами. Особенно это заметно
в «ролевых» балладах, таких, как «Леночка», «Песня-баллада про
140 генеральскую дочь», «О прибавочной стоимости», «Красный тре­
угольник», «Городской романс (Тонечка)», и во всем цикле «Ко-
ломийцев в полный рост». Так, в балладе «О том, как Клим Пет­
рович выступал на митинге в защиту мира» разыгрывается клас­
сическая для романтического гротеска тема: превращение челове­
ка в автомат. Клим Петрович, передовик производства и член ЦК,
выступает на митинге в защиту мира, но «пижон-порученец пе­
репутал в суматохе бумажки», и Клим Петрович декламирует речь
от лица женщины: «Как мать, — говорю, — и как женщина,/
Требую их к ответу!/ Который год я вдовая, все счастье — мимо,/
Но я стоять готовая/ За дело мира!» Парадокс, однако, состоит в
том, что никто, кроме сконфуженного Клима Петровича, этой
подмены не замечает. В автомат превращен не только он сам, но и
все участники советского ритуала — «заутрени за дело мира»: «В
зале вроде ни смешочков, ни вою…/ Первый тоже, вижу, рожи
не корчит,/ А ^ивает мне своей головою». Галич — мастер сказа, и
за маской образцового советского функционера вырисовывается
куда более интересный характер. Хорошо об этом написал А. Зве­
рев: «…В том-то и фокус, что не просто «партейный человек» Клим
Петрович. Как его ни воспитывали, как ни обтесывали да обстру­
гивали, до конца вытравить из него человека природного — дос­
таточно сметливого, чтобы сообразить что к чему, — не получи­
лось. И вот он прямо на глазах у нас раздваивается: есть функция,
которую Коломийцев старательно выполняет, и есть подлинная
его жизнь, с этой функцией не соприкасающаяся ни в общем, ни
в частностях»1. Действительно, Клим Петрович трезво знает цену
всем митингам да собраниям. Делая и говоря, что положено, он
заработал «и жилплощадь, и получку по-царски». И дома у себя
он кум королю: «Я культурно проводил воскресенье, Я помылся
и попарился в баньке. А к обеду, как сошлась моя семья, начались
у нас подначки да байки!» И насчет всей советской жизни у него
нет иллюзий. Намытарившись в дружеском Алжире, где, чтоб не
потратить валюты, он ел одну сплошную салаку в масле, Клим
Петрович в сердцах восклицает: «И вся жизнь их заграничная —
лажа! Даже хуже, извините, чем наша!» Налицо феномен советс­
кого «двоемыслия», описанный еще в «Рычагах» А. Яшина. Сам
Клим Петрович замечает это противоречие только в конфузные
моменты, как на митинге в защиту мира, однако Галич часто
доводит этот конфликт до болевого порога, как, например, в пес­
нях о номенклатурном зяте («Городской романс (Тонечка)») или
«гражданке Парамоновой» («Красный треугольник»), в которых че­
ловек понимает, что за благополучие в советском мире он должен
уплатить отказом от любви, ампутацией живой части души. В сущно­
1 Зверев А. «… Это время в нас ввинчено штопором» // Галич А. Генеральная
репетиция. — М., 1991. — С. 16.
141 сти, в своих сказовых балладах Галич разрушает миф о «простом
советском человеке» как о цельном характере, живущем в гармо­
нии с обществом и с самим собой. «Простой человек» у Галича
предстает гротескным монстром, в котором здоровое трезвое жиз­
нелюбие сочетается с механическим бездумным и бездушным
«партейным» автоматизмом, лишающим человека даже половых
признаков.
Парадоксальным оказывается и образ лирического героя Галича,
во всем, казалось бы, противостоящего уродству советского мира.
«Я выбираю Свободу —/ Пускай груба и ряба,/ А вы валяйте, по
капле/ “Выдавливайте раба”!» — декларирует он в известном сти­
хотворении. Но свобода, о которой он говорит, неотделима от
советского мира. Это свобода «Норильска и Воркуты». Свобода
Галича — это «гордость моей беды», это трагическое право при­
нять страдание за слово правды. Боль, следы унижений и наси­
лия — вот что связывает лирического героя с родиной прочнее
ностальгии и сентиментальных воспоминаний: «А что же я вспом­
ню? Усмешку/ На гадком чиновном лице,/ Мою неуклюжую спеш­
ку/ И жалкую ярость в конце./ Я в грусть по березкам не верю,/
Разлуку слезами не мерь./ И надо ли эту потерю/ Приписывать к
счету потерь?» Распрощавшись в стихотворении «Псалом» с по­
пытками найти, а точнее, создать, вылепить своими руками «доб­
рого и мудрого» бога, он заканчивает словами не умершей надеж­
ды эту горькую притчу о том, как «бог, сотворенный из страха,/
шептал мне: — Иди и убей!»:
Но вновь я печально и строго
С утра выхожу на порог —
На поиски доброго Бога,
И — ах, да поможет мне Бог!
Он мечтает о том, чтобы его бессмертная душа досталась со­
ветскому «подлецу и шиберу», который полной чашей получит и
«номенклатурные блага, и номенклатурные предательства». Но
зато — «в минуту самую внезапную/ Пусть ему — отчаянье мое/
Сдавит сучье горло черной лапою». Его молитва (уже в годы вы­
нужденной эмиграции) — о возвращении в Россию («Когда я вер­
нусь…»), о прижизненном признании. Ему отнюдь не безразлич­
но, как именно «помянет историк меня».
Свобода лирического героя Галича оборачивается мучительной
зависимостью от советского мира, во-первых, потому, что она
может быть реализована только в акте противостояния этому миру;
во-вторых, потому, что только в социальном порядке, основан­
ном на насилии и лжи, свобода «быть просто самим собой» на­
полняется высокой трагической героикой. И еще, конечно, пото­
му, что страшный и смешной гротескный мир, в котором живут
герои Галича, это мир, с которым сам поэт навсегда соединен болез-
142 пенной, невыносимой любовью: «Разве есть земля богоданней,/ Чем
безбожная та земля?!» — восклицает он в «Песне исхода», и этот
оксюморон в полной мере характеризует всю поэзию Галича.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.