Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы: Т. 2

«Двухполюсная» драма выбора

В повестях «Дожить до рассвета» (1973), «Обелиск» (1973),
«Волчья стая» (1975), а затем в «Его батальоне» (1976) изобра­
жался один выбор, который совершает один человек. А Быкова с
самого начала волновала проблема нравственного размежевания:
почему люди, которых объединяет многое: эпоха, социальная сре­
да, духовная атмосфера, даже боевое содружество — оказавшись
перед лицом «страшной беды», порой принимают настолько вза­
имоисключающие решения, что оказываются в конечном итоге
по разную сторону нравственных и политических баррикад?
Новая «быковская ситуация» требовала такой жанровой формы,
которая давала бы возможность выслушать обе стороны, проникнуть
во внутреннюю логику совершения выбора каждым из участников кон­
фликта. Такая форма была найдена в повести «Сотников» (1970).
Эта повесть словно по законам драматургии написана. Здесь
нет привычного для Быкова монологического повествования, здесь
равноправны два взгляда — Сотникова и Рыбака. Даже формально
повествование организовано строгим чередованием глав с «точки
зрения» то одного, то другого персонажа. Но главное — между
Сотниковым и Рыбаком идет непрекращающийся прямой и скры­
тый диалог: происходит столкновение их представлений об этой
войне, их нравственных принципов, принимаемых ими решений.
В свете двух поляризующихся взглядов весь художественный мир
организуется диалогически: в нем четко, порой даже с жесткой
симметричностью со-противопоставлены и воспоминания геро­
ев, и второстепенные персонажи, и детали, и подробности. Все
образы — большие и малые — подчинены здесь драматически на­
пряженному сюжету, выявляющему неумолимую логику разме­
жевания вчерашних единомышленников, превращения двух това­
рищей по борьбе с общим врагом в непримиримых антагонистов,
восхождения одного к подвигу самопожертвования и погружения
Другого в бездну предательства.
Так почему же столь непримиримо разошлись пути партизан
Сотникова и Рыбака, добровольно вызвавшихся выполнить зада­
ние и волею жестоких обстоятельств попавших в руки врага? Про-
263 ще всего было бы объяснить это трусостью одного и мужеством
другого. Но как раз такое объяснение автор отметает. У Сотникова
нервы тоже не из стали, и ему «перед концом так захотелось отпу­
стить все тормоза и заплакать». А Рыбак — тот вовсе не трус. «Сколь­
ко ему представлялось возможностей перебежать в полицию, да и
струсить было предостаточно случаев, однако всегда он держался
достойно, по крайней мере, не хуже других»,—так оценивает сво­
его бывшего соратника сам Сотников уже после того, как Рыбак
согласился стать полицаем, то есть в тот момент, когда уже нет
никаких иллюзий насчет этого человека.
Корни размежевания Сотникова и Рыбака залегают значитель­
но глубже.
Далеко не случайно сюжет повести состоит из двух этапов. На
первом — герои проходят испытание крайне неладно складыва­
ющимися обстоятельствами: хутор, на который они направлялись,
сожжен, в предрассветных сумерках попались на глаза полицей­
скому патрулю, в перестрелке Сотникова ранило в ногу… Как ни
горестны эти коллизии, они составляют прозу войны, ее ненор­
мальную норму, к которой волей-неволей приноравливался чело­
век, чтоб не дать себя убить.
И здесь, на первом этапе испытаний, Рыбак ничуть не уступа­
ет Сотникову. Там, где требуется ловкость и сила, где пригодны
стандартные решения, к которым по уставу приучен боец, где
может выручить инстинкт, Рыбак вполне хорош. И чувства у него
при этом срабатывают хорошие — чувство локтя, благодарности,
сострадания. Доверяясь им, он порой принимает мудрые реше­
ния: вспомним эпизод со старостой Петром, которого Рыбак (за­
служив, кстати, упрек от Сотникова) пощадил только потому,
что «очень уж мирным, по-крестьянски знакомым показался ему
этот Петр». И чутье не подвело. Словом, там, где можно обойтись
житейским здравым смыслом, Рыбак совершает безупречно вер­
ный выбор.
Но всегда ли можно уповать на здоровый инстинкт, на креп­
кое «нутро», всегда ли спасителен житейский здравый смысл?
С того момента, когда Рыбак и Сотников попали в лапы поли­
цаев, начинается второй, несравненно более драматический этап
испытаний. Ибо до предела обострилась ситуация выбора, и ха­
рактер выбора, и его «цена» обрели новую значимость. На первом
этапе жизнь человека зависела от шальной пули, от случайного
стечения обстоятельств, теперь же — от его собственного, вполне
осознанного решения, предать или не предать.
Начинается противоборство с машиной тотального подавле­
ния, именуемой фашизмом. Что может хрупкий человек противо­
поставить этой грубой силе?
Вот тут-то и расходятся пути Сотникова и Рыбака. Рыбак нена­
видит полицаев, он хочет вырваться из их лап, чтоб вновь быть со
264 своими. Но в борьбе с «машиной» он продолжает руководство­
ваться все теми же резонами житейского здравого смысла, сол­
датской смекалки и изворотливости, которые не раз выручали его
в прошлом. «Действительно, фашизм — машина, подмявшая под
свои колеса полмира, разве можно бежать ей навстречу и разма­
хивать голыми руками? Может, куда разумнее будет попытаться
со стороны сунуть ей меж колес какую-нибудь рогатину. Пусть
напорется да забуксует, дав тем возможность потихоньку смыться
к своим». Вот образчик логики Рыбака.
Но сам-то Рыбак хочет сделать как лучше. Руководствуясь са­
мыми благими намерениями, он начинает вести свою «игру» со
следователем Портновым. Чтоб перехитрить врага, — подсказыва­
ет житейская мудрость, — «надо немного и в поддавки сыграть»,
чтоб не дразнить, не раздражать зверя, надо чуток и поступить­
ся… Рыбаку хватает патриотизма на то, чтоб не выдать дислока­
цию своего отряда, но не хватает, чтоб умолчать о местоположе­
нии соседнего отряда, им можно и поступиться. И ведя эту «игру»,
которая все больше смахивает на торг, Рыбак незаметно для себя
все дальше и дальше отступает, отдавая в жертву «машине» Пет­
ра, Демчиху, Сотникова.
А Сотников в отличие от Рыбака с самого начала знает, что с
машиной тотального порабощения играть в кошки-мышки нельзя.
И он сразу отметает все возможности компромисса. Он выбирает
смерть.
Что же поддерживает Сотникова в его решимости, чем крепит
он свою душу? Ведь поначалу Сотников чувствует свою слабость
перед полицаями. Те освобождены от морали, ничем не удержи­
ваемая звериная сила хлещет в них через край, они способны на
все — на обман, клевету, садизм. А он, Сотников, «обременен
многими обязанностями перед людьми и страной», эти обязанно­
сти ставят массу моральных запретов. Больше того, они заставля­
ют человека обостренно чувствовать свой долг перед другими людь­
ми, испытывать вину за чужие несчастья. Сотников «мучительно
переживал оттого, что так подвел Рыбака, да и Демчиху», его
гнетет «ощущение какой-то нелепой оплошности по отношению
к этому Петру». С таким тяжелым бременем заботы о тех, кто вме­
сте с ним попал в страшную беду, Сотников идет на казнь, и
чувство долга перед людьми дает ему силы улыбнуться одними
глазами мальчонке из толпы — «ничего, браток».
Выходит, груз обязанностей перед людьми и страной не ослаб­
ляет позиции человека перед звериной силой, вырвавшейся из
узды моральных запретов. Наоборот! Чем тяжелее этот груз, тем
прочнее, тверже стоит душа, доказывает Василь Быков. Чем суро­
вей узы нравственных императивов, тем свободнее, увереннее
совершает человек свой последний выбор — выбор между жизнью
и смертью.
265 Сотникову есть кого защищать, ему есть за что умирать. И един­
ственную предоставленную ему возможность свободы в роковой,
безвыходной ситуации — самому сделать свой последний выбор —
Сотников использовал сполна: он предпочел по совести «уйти из
этого мира», чем оставаться в нем ценой отказа от совести, он
предпочел умереть человеком, чем выжить сволочью.
В повести есть такое размышление Сотникова:
Рыбак был неплохим партизаном, наверно, считался опытным
старшиной в армии, но как человек и гражданин безусловно не­
добрал чего-то. Впрочем, откуда было и добрать этому Рыбаку,
который после своих пяти классов вряд ли прочитал хотя бы деся­
ток хороших книг.
Книга здесь — это знак, если угодно, символ. Причем символ
принципиальный: уж на что строга и экономна проза Быкова,
уж на что сурова создаваемая им картина войны, а вот образ
книги — один из самых устойчивых в его художественном мире.
Уже в первой военной повести Быкова, в «Журавлином кри­
ке», самой примечательной деталью облика красноармейца Бо­
риса Фишера, в мирное время искусствоведа, стала старая книж­
ка «Жизнь Бенвенуто Челлини», которую он держал в сумке ря­
дом с куском черствого хлеба и несколькими обоймами патронов.
В «Обелиске» звучит монолог князя Андрея, который больной Алесь
Иванович Мороз читает своим ученикам. А лейтенант Иванов­
ский из повести «Дожить до рассвета» жалеет, что в детстве не
успел начитаться хороших книжек, «и лучше Гайдара ему в своей
жизни ничего читать не пришлось». А в «Его батальоне» капитан
Иванов, в землянке, считай, на самом «передке», упивается сти­
хами из сборничка Есенина… Причем у Быкова книга — не при­
вилегия кандидатов искусствоведения или школьных учителей. При
свете коптилки читает Библию Петр Качан, и на реплику Рыбака
(«Первый раз вижу библию») старик не без упрека проворчал: «И
напрасно. Не мешало бы почитать». А простой дядька из Будило-
вичей, скромно аттестующий себя — «я человек темный», вполне
уразумел мысль о необходимости нравственных норм из книги
Достоевского, которую читал вслух в больнице Миклашевич, уче­
ник Алеся Ивановича Мороза.
У Быкова образ книги всегда выступает лапидарным и емким
символом духовной культуры, причем культуры осознанной. Этот
образ — символ сокрытой в человеке внутренней силы, той силы,
на которую он опирается в своем сопротивлении бездушной воле
судьбы.
Вот в какой ряд вписываются «десяток хороших книг», не про­
читанных Рыбаком, и огромный дедовский сундук с книгами,
которые были еще в детстве прочитаны Сотниковым под умным
руководством отца, героического комэска и скромного часовщи­
266 ка. В этом же ряду нелюбовь Рыбака к «книжной науке», его пять
классов и учительский институт Сотникова. У Быкова все подроб­
ности значащи.
Эти «знаки» ведут к самым глубоким истокам того, что потом,
в испытаниях судьбою, приводит человека к величию подвига или
к низости падения.
В повестях Быкова размежевание и противоборство централь­
ных персонажей эпически оценивается тем, что Пушкин называл
«мнением народным». В «Сотникове» носителями этого мнения вы­
ступают старый Петр, мать троих детей Демчиха, еврейская де­
вочка Бася (за этими образами мерцает библейская символика —
старец, мать и дитя). И они, следуя простым законам нравствен­
ности — чувству достоинства, порядочности, благодарности, идут
на смерть вместе с Сотниковым. Так проявляется органическая
связь между зрелым миропониманием интеллигентного человека
и изначальными нормами человечности, сложившимися в про­
стом народе за многие века трудной его жизни на земле.
Рыбак же соединяется с презренной сворой полицаев, освобо­
дивших себя от каких бы то ни было моральных обязательств,
порвавших со своим народом, даже с родным языком (почитай­
те, на каком варварском волапюке они изъясняются: «Привет,
фрава! Как жисть?», «От идрит твою муттер!» и т.п.), и вообще
павших до скотоподобия (чего стоит один только Будила!). Таков
эпический фон в повести «Сотников».
Четкая конструкция всей композиции — и повествовательной,
и сюжетной, жесткая бинарность противостояний (между глав­
ными героями, между образами «массового фона»), графическая
рельефность сцен, в которых совершается выбор и демонстриру­
ются его результаты, дидактическая однозначность эстетических
оценок — все это дало веские основания критикам говорить о
«притчевости» «Сотникова» и других повестей Быкова1. В действи­
тельности, «двухполюсность» всей содержательной и формальной
структур свойственна еще только повестям «Пойти и не вернуть­
ся» и «Знак беды», но в других повестях с одним центральным
героем все равно катастрофичность безвыходных ситуаций и од­
нозначность выбора, который совершают учитель Мороз («Обе­
лиск») или лейтенант Ивановский («Дожить до рассвета»), парти­
зан Левчук («Волчья стая») или комбат Волошин («Его баталь­
он»), резонерские интонации в повествовательном дискурсе (чаще
всего через проникновение «зоны автора» в «зону героя») — все
это тоже создает атмосферу «притчевости», а вместе с нею рожда­
ет эффект общезначимости тех уроков, которые извлекаются из
конкретных и очень локальных «быковских ситуаций».
1 См.: Адамович А. На бессрочной передовой / / Горизонты белорусской про­
зы. – М., 1974.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.