Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы: Т. 2

Сила власти и достоинство человека: повесть «Знак беды»

Однако «двухполюсная» структура, сложившаяся в «Сотнико-
ве», была все-таки и наиболее ценным жанровым изобретением
Быкова. Следующая большая творческая удача была достигнута
при обращении к этой форме — как оказалось, она таила в себе
большие семантические ресурсы. В повести «Знак беды» (1982)
герои, концентрирующие в себе сознание народной массы, вста­
ли уже в центре художественного мира. Быков, всегда писавший о
человеке с оружием, впервые сосредоточил внимание на мирных
деревенских людях, на их войне с фашизмом.
«Знак беды» — это наиболее эпическая повесть писателя. Эпи­
ческое здесь — в изображении доли народа: его существования с
горькой нуждою, с непосильным трудом на земле, с постоянной
заботой о семье и детях, с надеждой молодости и печалью старо­
сти. Эпические мотивы растворены и в скромных картинах бело­
русской природы, и в тревожных образах-символах, и в автор­
ском раздумье об оберегающем душу, но и обедняющем ее неве­
дении.
Почему очень немолодые, измордованные своей крестьянской
долей Петрок и Степанида пошли против фашистской машины?
Что они, добро нажитое защищали, свои хоромы да амбары?
Так ведь нет же. За годы батрачества, а потом за двадцать лет вы­
тягивающего все жилы труда на своей деляне, на этом проклятом
богом пригорке, символически названном Голгофой, Петрок и
Степанида не очень сильно разбогатели, раз имели «на всю семью
одни заплатанные валенки». А фамилия их, Богатька, звучит горь­
кой насмешкой.
Лучше ли стали они жить при большевиках? Опять-таки нет.
Но почему же в массе своей, в абсолютном своем большинстве
белорусский крестьянин принял Советскую власть? Что она дала
Степаниде такого, что оказалось дороже сытости, что перевесило
все трудности?
Она дала ей тетрадку. Ту самую тетрадку, с которой старая
Степанида стала три раза в неделю бегать в ликбез, где учитель­
ница учила ее и таких, как она, выводить буквы. Эта тетрадка об
очень многом говорила крестьянину. Говорила она о том, что его,
темного мужика, выводят к свету знания, открывают путь к бо­
гатствам культуры, которые были привилегией «белой кости». Она
говорила ему, кого веками топтали паны и подпанки, кого пре­
зрительно называли «быдлом», «хлопом», что он ничем не хуже
других, что обеспечение его духовных прав и возможностей есть
цель государственной политики советской власти. Тетрадка эта
утверждала вчерашнего батрака в сознании собственного челове­
ческого достоинства.
268 Достоинство — вот то бесценное богатство, которым помани­
ла советская власть бывшего «хлопа». «А тот, кто однажды почув­
ствовал себя человеком, уже не станет скотом», — эту истину
Степанида Богатька выстрадала всей своей трудной жизнью.
Но первым же испытанием достоинства человека, уверовавше­
го в советскую власть, стал самый крупный эксперимент, кото­
рый проделала эта власть с народом, а именно — коллективиза­
ция. Быков описывает коллективизацию с доселе неведомой со­
ветской литературе точки зрения — в свете восприятия простой
деревенской бабы. И все эти фокусы коллективизации: всякие там
голосования, когда приезжие начальники понуждают селян отда­
вать на разор своих соседей, весь этот вал «раскулачиваний» кресть­
янских семей — все это рисуется Быковым прежде всего как му­
чительнейшее испытание совести простых людей, как насилие над
душами и унижение. Для того, кто почувствовал себя человеком,
для кого достоинство, которым привлекла к себе вчерашних «хло­
пов» советская власть, стало высшей ценностью, коллективиза­
ция оказалась страшным моральным ударом — она пошатнула, а
то и порушила их веру в справедливость строя, называвшего себя
народным. Один из них — молодой милиционер Вася Гончарик,
который стал невольным виновником выселения семьи своей не­
весты Анютки, стреляется, оставляя одинокими мать и трехлет­
него братика. А другие, те, что покрепче душою, порывают с вла­
стью и ее атрибутами — для Степаниды, например, таким жестом
утраты доверия к власти стало прекращение хождений в школу:
«А она все, она больше в ликбез не пойдет. После отъезда Анютки
она уже не сможет без нее сесть за ту парту, не сможет пересту­
пить порог школы».
В одном ряду с коллективизацией Быков ставит гитлеровскую
оккупацию. Это одинаковые по своей разрушительности явления.
Подобно коллективизации, оккупация рисуется Быковым прежде
всего как грубое, хамское попрание человеческого достоинства.
Быков тщательно фиксирует, что же делают «нежданные квар­
тиранты» в Яхимовщине: как без спросу и благодарности пьют
только что надоенное Степанидой молоко, как бесцеремонно рас­
полагаются в хате, а старых хозяев выгоняют в холодную истоп-
ку, как по-варварски обтрясают яблоню… Все это вроде бы мело­
чи, ведь идет такая война! Но это тоже война, и это, может,
самый отвратительный лик фашизма: циничное, по «праву завое­
вателя», с хамской уверенностью в своем превосходстве оскорб­
ление, унижение мирных, безоружных, слабых стариков, жен­
щин, детей.
Такое не может не возмутить человека, в чьей душе уже угнез­
дилось чувство собственного достоинства. И Степанида начинает
свое, бабье, сопротивление врагам. Да, ее акции протеста ничем
особенно не навредили германскому райху, но она себя челове­
269 ком перестала бы считать, если бы беспрекословно сносила уни­
жения. И гибель старой Степаниды, спалившей себя в истопке,
но не отдавшей полицаям бомбу, обретает высокий героический
смысл: испокон веку самосожжение было актом непокорности духа.
А что же Петрок? Он настолько противоположен Степаниде,
что поначалу закрадывается опаска: а не станет ли он прислужни­
ком оккупантов? Ведь в Петроке крепко сидит старое — старые
страхи перед силой, закоренелая привычка гнуть спину перед тем,
кто панует. И старые, рожденные нуждой и зависимостью, иллю­
зии довлеют над ним. Это прежде всего убеждение, что «свое»:
своя хата, свой надел, своя кадка с салом, свои вожжи — это
самое надежное укрытие от всех напастей, что тихое покорство —
лучший способ пережить трудные времена.
Довоенная жизнь еще не сильно поколебала иллюзии Петрока.
Но война не оставила от них камня на камне. Это добытое потом
и кровью петроково «свое» было в пару дней пропущено через
походную кухню немецкой команды, а хозяйственно припрятан­
ными новыми вожжами полицаи крепко скрутили руки ему само­
му. И ни робкое ломанье шапки перед оккупантами, ни исполни­
тельное сооружение официр-клозета, ни попытка ублажить чужа­
ков музыкой — ничто не помогло Петроку сберечь свое гнездо от
разоренья.
Но, отметим, измятый сапогами огород, пострелянные куры,
обломанная антоновка, «истоптанная, разграбленная усадьба» —
все это, сокрушив Петрока-хозяина, еще не разбудило Петрока-
человека, не поворотило его против фашизма. Тут Быков психо­
логически убедительно показывает, что Петрок пока еще как-то
отстраненно воспринимает немецких «квартирантов». Они «чу­
жие» — чужой народ, чужая речь, чужие нравы. И для них, мо­
жет, не писаны нравственные законы, по которым испокон веку
жили на родине Петрока. Оттого и издевательства оккупантов за­
девают его как-то боком.
Но вот когда Петрока начинают мытарить полицаи, эти быв­
шие «свои», распоясавшиеся от сознания вседозволенности, ког­
да они на родном языке угрожают ему, когда они, его односель­
чане, бесцеремонно хозяйнуют в его хате, когда его, чуть ли не
родича своего, они безжалостно избивают, вот тогда уж Петрок,
тихий, запуганный, угодливый Петрок гневно кричит: «Что я, не
человек?»
Вот когда и в нем ожило глубоко-глубоко, где-то на самом
донышке души запрятанное чувство собственного достоинства.
И тогда старый, хворый Петрок поднялся против фашизма. Свя­
занный, избитый своими палачами, он пойдет на мучительную
смерть, но «милости у них не попросит»!
Подняться над своей судьбой, как это сделал старый Петрок,
не сумели ни юркий Антось Недосека, ни могутный Корнила.
270 Недосека, что всегда старался подстроиться под обстоятельства,
заделался с приходом немцев полицаем и сам понял свою обре­
ченность: «Пропащий я». А Корнила, который пытался укрыться
от всех бед за высоким забором аж с тремя железными засовами,
тоже (судя по тому, что полицаи все же дознались про бомбу) не
смог устоять перед звериной жестокостью фашизма.
Почему же Петрок, старый хворый Петрок, смог сделать то,
что оказалось не под силу ни Недосеке, ни даже Корниле? Что-то
же было в нем такое, чего не было у них? У Петрока была скрип­
ка, которую он когда-то купил, залезши в долги, вместо столь
необходимых в доме сапог. Видно, не мог он без скрипки.
Скрипка, как и тетрадка, это два образа-символа, свидетель­
ствующие о духовной жажде, которую не могли загасить в Петро-
ке и Степаниде ни горькая нужда, ни выматывающий все силы
труд. Именно тяга к духовному лежит в основе самосознания лич­
ности, доказывает Василь Быков. Тот, в ком этот огонек есть,
рано или поздно возвысится до гордого чувства собственного до­
стоинства.
* * *
Когда-то Василь Быков сказал: «…Иногда к проблемам, кото­
рых я только коснулся в какой-то повести (они были для меня
боковыми), я возвращаюсь позже, чтобы заняться ими осно­
вательно». А если посмотреть, то все его повести тесно связаны.
Он проверил своих героев «страшной бедой» — безысходной,
тупиковой, роковой ситуацией, за которой смерть и ничего иного.
В произведениях, написанных во второй половине 1980-х годов,
Быков сохраняет ту же меру нравственного максимализма. С од­
ной стороны, в повести «Карьер» (1985) он с полемической ост­
ротой обозначил тот предел, за который кодекс нравственного
максимализма заступать не может, — он не может требовать в
жертву себе человеческой жизни. В течение десятков лет, прошед­
ших после войны, Агеев, главный герой повести, мучается неиз­
бывной мукой раскаяния в том, что ради выполнения задания
подпольщиков (пронести корзинку с толом под видом мыла) он
рискнул жизнью своей Марии, той, что «была прислана ему для
счастья, а не для искупления». И та попала в руки полицаям. Но
как раз в свете такого абсолюта, как жизнь человеческая, с еще
большей трагической силой разрешаются «быковские ситуации»
в повестях «В тумане» (1986) и «Облава» (1990). В первой воссозда­
на коллизия, несколько напоминающая раннюю повесть Быкова
«Западня»: здесь партизан Сущеня, подозреваемый в предатель­
стве, ничего не может доказать — свидетели его лояльности уби­
ты. И он, отец семейства и муж своей Анельки, кончает с собой:
«Жить по совести, как все, на равных с людьми, он больше не
мог, а без совести не хотел». Его собственный нравственный ко­
271 деке оказался строже и выше всех внешних критериев. А во второй
повести раскулаченный Хведор Ровба, что сбежал из места ссыл­
ки, только чтобы увидать свою брошенную усадьбу и обойти мо­
гилы родных, погружается в бездонную топь не только потому,
что не хотел попасть в руки преследователей, а, скорее, потому,
что во главе загонщиков шел его сын, Миколка, публично отрек­
шийся от отца, — такое хуже всякой казни.
Как видим, взыскующий пафос Василя Быкова окреп и упро­
чился. Испытывая своих героев «страшной бедой», писатель сумел
докопаться до самых глубоких источников, от которых зависит
сила сопротивляемости человека судьбе. Этими источниками ока­
зались самые личные, самые «частные» человеческие святыни —
любовь к женщине, забота о своем добром имени, отцовское чув­
ство. Вместе с чувством достоинства, вместе с духовной культу­
рой эти источники и обеспечивают стойкость человека перед ли­
цом самых беспощадных обстоятельств, позволяют ему даже це­
ною жизни встать «выше судьбы».

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.