Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы: Т. 2

Поэзия в борьбе со смертью: «Алмазный мой венец»

Тема поэтического существования как способа преодоления
смерти выдвигается на первое место в романе Катаева «Алмаз­
ный мой венец» (1977), здесь она становится доминантой всей
поэтической системы. Герои «Алмазного венца»— поэты: «поро­
да людей, отмеченных божественным даром жить только вооб­
ражением». Играя с читателем, несколько даже дразня его, Ка­
таев изображает знаменитых и легендарных поэтов и прозаиков
под прозрачными псевдонимами (Командор — Маяковский, щел­
кунчик — Мандельштам, ключик — Олеша, птицелов — Багриц­
кий, синеглазый — Булгаков, королевич — Есенин, мулат — Па­
стернак и т.п.).
Либеральную критику (в лице таких авторитетов, как Б.Сар-
нов, Н. Крымова, В. Лакшин) крайне возмутило сниженное и
фривольное изображение классиков советской литературы. Дей­
ствительно, Катаев выбирает сцены и эпизоды, где эти классики
выглядят не очень классично. Например, есть сцена, когда коро­
левич и мулат дерутся в редакции журнала «Красная новь», а ре­
дактор Воронский сидит в своем кабинете, с грустью обхватив
голову руками, и делает вид, что «ничего не замечает, хотя “вы­
ясняли отношения” два знаменитых поэта страны». Или птице­
лов, который прославился романтическими стихами о контрабан­
дистах («Ах, Черное море, хорошее море!..»), оказывается, «воп­
реки легенде ужасно боялся моря и старался не подходить к нему
ближе, чем на двадцать шагов. Я уж не говорю о купании в море:
это исключалось».
Да, здесь до величия очень далеко. Но именно эти бузотеры,
хулиганы, пьянчужки, недотепы, оборванцы, именно они тво­
рили великую новую реальность, каждый из них обладал спо­
347 собностью создавать силой своего творческого воображения но­
вые миры. Причем они нередко соперничали с самою природою:
с помощью воображения они могли оказываться там, где нико­
гда не ступали, и могли провидеть то, чего никогда не видали
воочию.
Так, герой Катаева рассказывает о том, как во время путеше­
ствия в Италию он оказался у входа в пещеру Диониса («гротго
Дионисо») и вдруг узнал в нем те самые, описанные в юноше­
ском стихотворении своего друга-птицелова «бирюзовые гроты»,
куда бог Дионис уходил «выжимать золотой виноград»:
Но каким образом мог мальчик с Ремесленной улицы, нико­
гда не уезжавший из родного города, проводивший большую часть
своего времени на антресолях, где он, изнемогая от приступов
астматического кашля, в рубашке и кальсонах, скрестив по-ту­
рецки ноги, сидел на засаленной перине и нахохлив лохматую,
нечесаную голову, запоем читал Стивенсона, Эдгара По и люби­
мый его рассказ Лескова «Шер-Амур», не говоря уже о Бодлере,
Верлене, Рембо, Леконте де Лиле, Эредиа и всех наших символи­
стах, потом акмеистах и футуристах, о которых я тогда еще не
имел ни малейшего представления, как он мог с такой точностью
вообразить себе грот Диониса?! Что это было: телепатия, яснови­
дение, или о гроте Диониса ему рассказал какой-нибудь моряк
торгового флота, совершавший рейсы Одесса —Сиракузы?
Не знаю, и никогда не узнаю, потому что птицелова давно уже
нет на свете. Он первый из нас, левантинцев, ушел в ту страну,
откуда нет возврата. Нет возврата…
А, может быть, есть?
Принцип приоритета поэзии перед реальностью, который на­
глядно виден в этом эпизоде, определяет философскую концеп­
цию романа «Алмазный мой венец». Поэты у Катаева вступают в
соревнование с самой природой, если угодно, с самим Богом. Они, как
боги, творят поэтическую реальность, и это настолько живая,
настолько плотная реальность, что она буквально заполняет со­
бою весь мир. Вот почему, кстати, удельный вес поэтических ци­
тат в «Алмазном венце» достигает максимума.
При этом Катаев настаивает на том, что всякое настоящее ху­
дожественное творение есть результат неразделенной любви: «в
истоках нашей горькой поэзии была мало кому известная любов­
ная драма — чаще всего измена любимой, крушение первой люб­
ви, — рана, которая не заживала, кровоточила всю жизнь». И у
каждого из своих героев он находит эту драму. Намеком — у пти­
целова, у синеглазого, более конкретно — у королевича (по «Анне
Снегиной»: «Мы все в эти годы любили, но мало любили нас»).
Развернуто этот мотив трагической любви дан через историю клю­
чика. Но показательно, что неразделенная любовь понимается
348 Катаевым и как главный исток творчества Командора-Маяков­
ского, «настоящего революционера»:
у него «украли его Джиоконду еще во времена «Облака в шта­
нах».
…тщетные поиски навсегда утраченной первой любви, попыт­
ки как-то ее воскресить, найти ей замену…
Вот как преобразуется мотив сердца, сгоревшего дотла, мотив
жизни «на разрыв аорты»! «В истоках творчества гения ищите из­
мену или неразделенную любовь. Чем опаснее нанесенная рана,
тем гениальнее творения художника, приводящие его в конце кон­
цов к самоуничтожению». Оказывается, шрамы на сердце и само­
уничтожение — это поэтическая норма, и Маяковский — вовсе не
исключение из этого правила. А его служение революции, пафос
«переделки жизни», лозунг «Время, вперед!» — лишь частный
случай компенсации той обыкновенной человеческой драмы, ко­
торую всякий подлинный поэт переживает с особенной остро­
той, извлекая из своей боли музыку вечности. Отсюда вполне ло­
гичен следующий шаг (который приведет к «Вертеру»): если в
основании поэзии всегда лежит обожженное сердце, то таков веч­
ный, трагический принцип бытия и творчества; и желание пере­
вернуть всю жизнь, мечта о рае на земле ценой революционного
насилия в этом контексте оказывается незрелым, а потому и раз­
рушительным, опасным, смертоносным, бегством от нормального
экзистенциального трагизма.
Катаев обрамляет весь роман «Алмазный мой венец» чисто
модернистским мифом о творчестве как о скачке из времени в
вечность. Он рассказывает о безумном скульпторе Брунсвике, ко­
торый искал вечный материал, чтобы из него изваять не подвер­
женные власти времени статуи. И завершается роман тем, что
Брунсвик решил запечатлеть всех поэтов, современников, друзей
лирического героя в скульптурах своего парка-музея. В финале
Катаев описывает эти скульптуры. Здесь будут и Командор в юно­
сти, мальчик-переросток, и щелкунчик в «заресничной стране»,
и другой акмеист, колченогий, с перебитым коленом и культяп­
кой отрубленной кисти, и маленький сын водопроводчика, и
штабс-капитан… Здесь, конечно, будут и конармеец, и синегла­
зый, и королевич, и птицелов, и звездно-белые фигуры брата и
друга. Здесь будет ждать свою последнюю любовь на плотине пере­
делкинского пруда мулат:
Я хотел, но не успел проститься с каждым из них, так как мне
вдруг показалось, будто звездный мороз вечности, сначала слег­
ка, совсем неощутимо и нестрашно, коснулся поредевших серо­
седых волос вокруг тонзуры своей непокрытой головы, сделал их
мерцающими, как алмазный венец. Потом звездный холод стал
постепенно распространяться сверху вниз по всему моему померт­
349 вевшему телу, с настойчивой медлительностью останавливая кро­
вообращение и не позволяя мне сделать ни шагу, чтобы выйти из-
за черных копий с голубыми остриями заколдованного парка,
постепенно превращавшегося в переделкинский лес и, о боже мой,
делая меня изваянием, созданным из космического вещества бе­
зумной фантазией ваятеля.
Этот финал вызвал шквал критических упреков: как же, удач­
ливый приспособленец приписал себя к сонму великих мучени­
ков! Но здесь речь идет не о В. П. Катаеве, Герое Социалистиче­
ского Труда, лауреате сталинских и государственных премий и
т.д., и т.п., а о его лирическом герое, поэте. Речь, в сущности,
идет о поэтической природе человека: если в нем есть поэтиче­
ское, творческое начало, если он способен воображать, фантази­
ровать, если он умеет творить новую, иную реальность, он неми­
нуемо становится поэтом. Следовательно, самое главное, что де­
лает человека бессмертным, — это поэтическое состояние души,
творческое отношение к жизни и к миру. Но опять-таки, как это
тяжело, как это страшно, если поэтическое состояние рождается
только из осознания трагедии существования!
И дело тут не только в трагедии первой любви. Вероятно, не
следует воспринимать катаевскую «теорию творчества» буквально.
Ведь самая главная трагедия любого человека — это неразделен­
ная любовь к миру и жизни. А неразделенная она, потому что
любовь к жизни, какой бы пылкой она ни была, не спасает чело­
века от смерти. Но поэзия рождается тогда, когда человек, ни на
секунду не забывая о своей смертности, тем не менее влюблен в
эту, всегда несовершенную и обязательно трагичную, жизнь, когда
он, «уходящая натура», щемяще ощущает ценность этого бытия
и умеет сохранять этот мир в своей памяти и творчестве — и,
может быть, тогда он становится бессмертным, может быть, тог­
да ему удается остаться в памяти других людей. В сущности, эта
философия очень близка к философии доктора Живаго и его твор­
ца, диалог с которым Катаев вел на протяжении всего своего
позднего творчества.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.