Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы: Т. 2

Эстетические принципы «мовизма»

Творчество Валентина Катаева оказалось весьма значительным
явлением в литературе 1960—1980-х годов. Именно он, ученик
Бунина, старательно перепробовавший еще в 1920-е годы почти
все варианты художественного письма — от традиционно реали­
стических до модернистских, затем создатель классических про­
изведений соцреализма, стал тем художником, который во вто­
рой половине XX века на практике, в своих «мовистских» вещах,
начал восстанавливать прерванную нить единого литературного
процесса. Он вдохнул новую жизнь в поэтику модернизма и, опе­
режая расцвет русского постмодернизма, применил эту художе­
ственную стратегию в своих последних повестях. В то же время он
ни на миг не порывал с традицией классического реализма. О том,
что он не позабыл, как пишутся реалистические произведения,
Катаев напомнил тонким психологическим рассказом «Фиалка»
(1973). А самое главное, он едва ли не активнее всех писателей-
372 современников возобновил поиски синтеза классических и некласси-
неских систем.
В «мовистских» произведениях Катаева 1960— 1970-х годов на­
блюдается очень своеобразный симбиоз реалистической и модер­
нистской традиций. С одной стороны, Катаев владеет мастерством
изощренного реалистического письма, с другой — в его произве­
дениях возрождаются модернистские принципы построения об­
раза мира, хронотопа, ассоциативных связей. Но эти принципы
становятся у него способом максимально близкого к подлинно­
сти выражения жизни сознания. Вот что пишет в этой связи
М. А. Литовская:
«Он создает тексты типично модернистские по структуре, в которых
воссоздается «вторая реальность» человеческого сознания. Но при этом
воспроизводится не «поток», а, скорее, своеобразная «модель» этого со­
знания, где нерасчленимое движение впечатлений, рефлексий, рассуж­
дений, воспоминаний, комментариев заменяется довольно жестко (осо­
бенно в произведениях 1960-х годов) структурированной картиной жиз­
ни сознания, где сосуществуют разные по степени дистанцированности
от момента написания времена, фантастическое и вспомненное, свои
мысли и чужие цитаты, но все это подается как существующее в созна­
нии к моменту написания книги. Перед нами подчеркнутое моделирова­
ние собственной реальности, которая вбирает в себя, покрывает собой
реальность объективную. <…> При этом все время подчеркивается (спе­
циально вводится время создания произведения), что перед нами не про­
сто «запись» работы сознания, но нечто спонтанное, возникшее, но скон­
струированное, сделанное, то есть реальность еще раз пересоздается, на
сей раз уже по законам избранной «грамматики»1.
Однако писатель доказывает не превосходство вымышленной
реальности над реальностью исторической, а равенство сознания
человека с ходом жизни и истории. Катаев утверждает не просто
власть воображения, а власть памяти, которая сохраняет то, что
отнято временем, и власть творческого воображения, которое со­
здает вещи, равновеликие бытию.
Характеризуя принцип внутреннего единства своих «мовист­
ских» произведений, В. Катаев говорил об «ассоциативном» мето­
де построения, получившем у критиков определение «раско­
ванности», и, явно возражая этому неточному критическому
определению, в другом месте уточнял: «Это просто новая фор­
ма, пришедшая на смену старой. Замена связи хронологической
связью ассоциативной»2. Крайне важно, что речь идет о связях, о
глубинных «сцеплениях», которыми организуется художественный
1 Литовская М. А. Феникс поет перед солнцем: Феномен Валентина Катаева. —
С. 563.
2 Новый мир. — 1978. — № 6. — С. 7, 139.
373 мир, носитель концепции. Иначе говоря, поэтику, характерную
для модернизма, Катаев нагружает задачами, которые традиционно
входили в реалистическую телеологию. «Раскованность» — это ил­
люзия, отвечающая содержанию психологического процесса, рас­
крытого в произведении, и укрепляющая ощущение органичнос­
ти и жизненной правды (важнейшие критерии реалистического
письма) авторской концепции. Единая эмоциональная атмосфе­
ра, ассоциативные связи, возбужденные напряженной мыслью и
раскаленным переживанием лирического героя, здесь несут не
только свою традиционную стилевую функцию, но одновремен­
но выступают решающими средствами жанрообразования, доми­
нирующими способами созидания завершенного образа мира.
Мир в «мовистской» прозе Катаева обретает сюжетный смысл,
то есть открывает свою динамику, свой закон развития, лишь бу­
дучи организован психологически мотивированными ассоциаци­
ями героя. Рождаемые взволнованным чувством, ассоциативные
связи замещают в его прозе такой «мирообразующий» стержень,
как единство фабулы и сюжета. В «мовистской» прозе Катаева на­
пряженной мыслью героя созидается особое художественное вре­
мя — время, движущееся во все стороны, соединяющее прошлое,
настоящее и будущее. Пиршеством воображения героя творится
такая художественная реальность, которая по яркости красок,
пластичности и рельефности контуров, фламандской густоте и
сочности может соперничать с объективной действительностью…
Причем собственно модернистские открытия нередко работа­
ют в «мовистских» произведениях Катаева 1960— 1970-х годов на
решение задач, которые традиционно ставит реализм, а именно
на анализ характеров в их взаимосвязи с обстоятельствами. Не
случайна его игра с биографическим материалом, с реальными
лицами. Это особый художественный прием, придающий мифу
модернизма убедительность мемуара, с одной стороны, и размы­
кающий мемуар в условность литературного мифотворчества, с
другой. Эта двусмысленность художественной структуры предвос­
хищает постмодернизм с его деконструкцией литературной (си-
мулятивной) природы реальности и господствующих культурных
мифологий.
В последних произведениях, созданных в 1980-е годы, Катаев
непосредственно подверг «постмодернистской» ревизии собствен­
ные «мовистские» концепции, ибо усомнился в упованиях на спо­
собность искусства и творческого воображения противостоять он­
тологическому хаосу. И опять-таки, как на начальной фазе своего
«мовизма» — в пору обращения к опыту модернизма, так и на
завершающей фазе, Катаев не только использует традиционную
семантику неклассической поэтики — в данном случае, постмо­
дернистской игры с «симулякрами», а вскрывает доселе неведо­
мые содержательные ресурсы этих «фантомов» — открывая их зна­
374 чимость в созидании субъективного мира человека и обнаруживая
среди них архетипы культуры, в которых закреплены вовсе не
фиктивные, а фундаментальные онтологические смыслы.
Таким образом, Катаев в течение всей второй половины свое­
го творческого пути пробовал, искал и находил разные варианты
взаимодействия между реализмом, с одной стороны, и модер­
низмом и постмодернизмом — с другой. Каждая новая его вещь,
начиная с «Маленькой железной двери в стене» и кончая «Сухим
лиманом», была ступенью поиска — развитием предшествующей
фазы, а еще чаще спором с нею, а значит — с собою прежним.
Та художественная стратегия, которую Катаев вырабатывал,
ведя творческий эксперимент на «стыке» реализма и модернизма,
оказалась весьма продуктивной. Писателю удалось войти в глубо­
чайшие слои человеческого сознания, переживающего свои от­
ношения с Вечностью. Вся «новая проза» Катаева, начиная с «Ма­
ленькой железной двери», пронизана экзистенциальной мукой,
ее драматургию составляет экзистенциальный конфликт, кото­
рый можно назвать так: тяжба со Смертью. Как смертному челове­
ку победить смерть? Может ли человек властвовать над временем?
Какую цену он платит за такую возможность? Память как проти­
вовес забвению, этому синониму смерти. Возможности памяти в
этом экзистенциальном поединке. Художественное озарение как
соревнование с творящей силой природы. Горестное обнаружение
«симулятивности» практически всех духовных абсолютов. Восста­
новление авторитета культурных архетипов, но уже как субъек­
тивных ценностных координат, определяемых самим человеком в
границах собственной судьбы… Вот та цепь (именно цепь) про­
блем, которые последовательно, в споре с самим собой, ставил
Валентин Катаев, начиная с «Маленькой железной двери» и кон­
чая «Сухим лиманом». В сущности, здесь, в мучительном драмати­
ческом «противочувствии», развивается философия человеческо­
го бытия как духовного существования, представляющего собой
вечное борение со смертью. Можно ее принимать или не прини­
мать, но нельзя не признавать того, что она преисполнена высо­
чайшего трагизма и мужественного достоинства.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.