Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы: Т. 2

Разрушение как возвращение

Острие художественной деконструкции затрагивает не только
Леву, но и мифологию классической культуры. Еще более плас­
тично — и зримо — момент деконструкции культурной традиции
материализован в сюжетной кулшинации романа. В ночь после юби­
лея Октябрьской революции, 50 лет назад положившей начало
процессу превращения живой культуры в музейное чучело, Лева
(поклоняющийся Пушкину) спьяну, вместе с Митишатьевым,
громит литературный музей (при Пушкинском доме?). А затем Лева
поспешно восполняет нанесенный ущерб всякого рода небреж­
ными подделками и муляжами. Казалось бы, разыграна некая «ал­
легория», воссоздающая революционное разрушение и мнимое
«восстановление» культуры, осуществленное при непосредствен­
ном участии советской интеллигенции, — эдакая ритуальная мик­
ромодель советской культурной истории, повторяющая то, что
было «в начале». Но Битов акцентирует внимание на другом: сами
усилия Левы по маскировке разгрома музея тоже как бы фиктив­
ны. И при этом никто не замечает очевидной подделки. Здесь все
сходится воедино: авторская симуляция романной целостности,
Левина симуляция «участия» в культуре и, наконец, симулятив-
ность самой классической русской культуры. В качестве иллюстра­
ции последнего феномена наиболее показательна такая деталь:
разбита посмертная маска Пушкина (из-за этой катастрофы Ле­
вушка, собственно, и вызывает на дуэль Митишатьева), но не
беда, дело поправимое — «Альбина, легкая, счастливая от Леви­
ной зависимости, бессмысленно нелюбимая Альбина, скажет:
“Левушка, пустяки! У нас их <масок> много…” И спустится в
кладовую, где они лежат стопками одна в одной». Мотив маски
при этом неожиданно рифмуется с маскарадностью празднично­
го гулянья по поводу годовщины революции, описанного главой
389 выше, и маскарадом Митишатьева. Где же в таком случае подлин­
ное и поддельное? Где музейные остатки отрезанной культуры и
где современные симуляции культуры и жизни в культуре? Гра­
ница размыта. Ее, похоже, и нет вообще.
Для Левы классическая культура, как и предсказывал дед Одо-
евцев, стала эпическим преданием, она полностью закрыта для
диалога именно потому, что отделена «абсолютной эпической
дистанцией» (Бахтин). Чем выше возносится Левин пиетет перед
Пушкиным, тем непроницаемей становится эта дистанция. И по­
этому контакт с классической культурой может лишь имитиро­
ваться посредством симулякров классиков, созданных Левой по
своему образу и подобию. Виноват ли Лева? Действительно ли
перестала существовать классическая традиция? По-видимому,
на эти вопросы следует отвечать отрицательно. Но и сводить все
парадоксы романа к социопсихологическим порокам поколения
1960-х, лишь по видимости противостоящего тоталитарной мен­
тальности, а на самом деле конформистски наследующего имен­
но тоталитарную симуляцию реальности и культурной преем­
ственности, — тоже явно недостаточно. Битов строит художествен­
ную модель, допускающую несколько вариантов прочтения. Но
сама играющая двусмысленность художественной конструкции
«Пушкинского дома» наводит на предположение о том, что для
Битова трагедия культуры и культурной традиции в том и состо­
ит, что культура никогда не может быть воспринята адекватно.
Без всякой временной дистанции, в синхронном контексте, куль­
турные ценности не замечаются как ценности, а на «абсолютной
эпической дистанции» культура превращается в мертвый памят­
ник самой себе. Этот универсальный парадокс культурного про­
цесса советская история лишь усугубила, сделав разрыв макси­
мальным, а непонимание абсолютным. Невольные параллели,
возникающие между художественной логикой Битова и методо­
логией деконструкции, как раз и подтверждают универсальность
этого парадокса и его важность для постмодернистской концеп­
ции культурного движения в целом.
Важнейшее открытие Битова видится в том, что он задолго до
Деррида, Бодрийяра и других философов постмодернизма выявил си-
мулятивный характер советской ментальности, симулятивность
советской культуры, то есть доминирование фантомных конструк­
ций, образов без реальных соответствий, копий без оригиналов. Ни о
каком постмодернизме и постмодернистской ситуации не может
быть речи, пока нет осознания симулятивной природы культур­
ного и исторического контекста. В сущности, именно в «Пушкин­
ском доме» впервые происходит — или, вернее, фиксируется —
этот радикальнейший переворот мировосприятия — пожалуй, важ­
нейшее из последствий «оттепели». Отсюда начинается отсчет
постмодернистского времени в России.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.