Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы: Т. 2

Трагическая вина героя

Осуществляется ли эта программа? Каковы последствия диа­
лога с хаосом, в первую очередь с хаосом метафизическим? Отве­
том на этот вопрос становится финальная часть поэмы, где, как и
в начале, когда Веничка беседовал с ангелами и Богом, собесед­
никами Венички выступают «послы вечности», персонажи мифо­
логические и легендарные.
В этой, финальной, части поэмы внутреннее напряжение дей­
ствия держится на противоречии между все более иллюзорной
линейностью движения (ведь и главы по-прежнему обозначаются
названиями станций, лежащих на пути из Москвы в Петушки) и
той стремительностью, с которой сворачивается в кольцо реаль­
ное пространство текста (финал этого процесса в главке, сводя­
щей в одну точку оба конца Веничкиного маршрута: «Петушки.
Садовое кольцо»). Эта метаморфоза проявляется не только в том,
что электричка идет обратной дорогой, все ближе к Москве, но и
399 в том, как симметрично прокручиваются здесь все важнейшие
мотивы первой части. Докучающие Веничке в этой части явные
посланцы хаоса: Эриния, Сатана, Сфинкс, понтийский царь
Митридат с ножиком, скульптура «Рабочий и колхозница», чет­
верка убийц — придают этой кольцеобразной структуре совер­
шенно определенный смысл. Веничкины попытки организовать
хаос изнутри проваливаются. Посланцы хаоса убивают Веничку —
без надежды на воскресение. Дурная бесконечность одолевает ли­
нию человеческой жизни.
На фоне этих повторов особенно заметны смещения образов
Бога и ангелов, происходящие в этой части поэмы. Добрые анге­
лы не только уподобляются здесь злым детям, глумливо, дьяволь­
ски смеющимся над страшной смертью человека: «И ангелы за­
смеялись. <…> Это позорные твари, теперь я знаю — вам сказать,
как они засмеялись. <…> Они смеялись, а Бог молчал». Показа­
тельно, что в поэме это происходит после Веничкиного моления
о Чаше («Весь сотрясаясь, я сказал себе: «Талифа куми!» <…> Это
уже не «талифа куми», т.е. «встань и приготовься к кончине», —
это «лама савахвани», т.е. «для чего, Господь, Ты меня оставил?»),
тогда как в Евангелии после моления о Чаше «явился же к Ему
Ангел с небес и укреплял Его» (Лук., 22:43). Так что и в молча­
нии Господа в этом эпизоде слышится безмолвное согласие с убий­
цами. Изменяется и Веничкино отношение к хаосу. Если еще в
главе «Усад—105-й километр» он произносит: «…остается один
выход — принять эту тьму», — то в главе «Петушки. Вокзальная
площадь» исход видится иначе: «И если я когда-нибудь умру — а я
очень скоро умру, я знаю — умру, так и не приняв этого мира,
постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри постигнув, но
не приняв…»
Почему же терпит поражение Веничкин диалог с хаосом? По­
чему его смерть окончательна и бесповоротна?
Первая и важнейшая причина связана с юродивой «нераздель­
ностью и неслиянностью» Венички по отношению к окружающе­
му его хаосу. Дело в том, что Веничка сбивается, вычисляя запря­
танную внутри хаоса логику. Он не может не сбиться, ибо такова
расплата*за «священное безумие», за вовлеченность в пьяный аб­
сурд. Таков неизбежный результат диалогического взаимодействия
с хаосом, а не монологического воздействия на него: диалог тре­
бует вовлеченности.
Виновен ли Веничка в том, что Хаос оказался сильнее его?
Если да, то это чистый случай трагической вины. Причина пора­
жения Венички не в его ошибке — ошибка, наоборот, результат
правильности избранного пути. Вся художественная конструкция
поэмы и прежде всего образные соответствия/смещения между пер­
вой (до Петушков) и второй (после) частями поэмы внятно свиде­
тельствуют о том, что буквально все, проникнутое божественным
400 смыслом, оказывается в равной мере причастно к хаосу. Действи­
тельно, евангельский сюжет свершается вновь. Но свершается не­
правильно. Нового Христа предает не Иуда (характерно, что даже
упоминание об Иуде отсутствует в поэме, не говоря уж о каких
бы то ни было персонажных соответствиях) — но Бог и ангелы.
Иначе говоря, запечатленные в этом вечном сюжете духовные
ценности не выдерживают испытания атмосферой тотальной
амбивалентности. Карнавальность, по Бахтину, воплощает «весе­
лую относительность бытия». У Ерофеева эта же веселая относи­
тельность мироустройства переживается как объективный источ­
ник трагедии. Ведь даже эмблема самого чистого и светлого персо­
нажа поэмы — младенца, сына Венички — превращается в фина­
ле поэмы в огненный знак смерти, кровавый символ абсурда:
«Густая красная буква “Ю” распласталась у меня в глазах, задро­
жала, и с тех пор я не приходил в сознание и никогда не приду».
Этот финал создает парадоксальную ситуацию: получается, что
перед нами исповедь человека, находящегося по ту сторону жиз­
ни, написанная буквально с «потусторонней точки зрения». Од­
нако у Ерофеева «смерть автора» приобретает чрезвычайно важ­
ное семантическое наполнение. По сути дела, эта позиция стано­
вится той трагической ценностью, которая противопоставляет
Веничку и его двойника-автора сплошь релятивному миру вокруг
него. Ибо в этой реальности смерть оказывается единственно воз­
можной прочной, недвусмысленной категорией. И взгляд из смерти
обладает единственно возможной — трагической — подлинно­
стью. В финале читатель получает возможность как бы заново вос­
принять и всю поэму, поняв ее парадоксы и прежде всего саму
установку на диалог с хаосом как следствие обретенной автором-
творцом и оплаченной ценой гибели героя «потусторонней точки
зрения».

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.