Пресняков А. Е. Российские самодержцы

Николай I. Апогей самодержавия. 1. Военно-династическая диктатура

Время Николая I — эпоха крайнего самоутвержде­
ния русской самодержавной власти в ту самую пору,
как во всех государствах Западной Европы монархичес­
кий абсолютизм, разбитый рядом революционных по­
трясений, переживал свои последние кризисы. Там, на
Западе, государственный строй принимал новые консти­
туционные формы, а Россия испытывает расцвет само­
державия в самых крайних проявлениях его фактичес­
кого властвования и принципиальной идеологии. Во
главе русского государства стоит цельная фигура Нико­
лая I, цельная в своем мировоззрении, в своем выдер­
жанном, последовательном поведении. Нет сложности
в этом мировоззрении, нет колебаний в этой прямоли­
нейности. Все сведено к немногим основным представ­
лениям о власти и государстве, об их назначении и за­
дачах, к представлениям, которые казались простыми
и отчетливыми, как параграфы воинского устава,
и скреплены были идеей долга, понятой, в духе воинской
дисциплины, как выполнение принятого извне обяза­
тельства.
В течение всей жизни, не только в официальных за­
явлениях начала царствования, но и позднее, даже
в личных письмах, Николай повторял, при случае, что
императорская власть свалилась на него неожиданно,
будто он не знал заранее, как порешен вопрос о престо­
лонаследии между старшими братьями. Получается впе­
чатление, что он частым повторением этой легенды, ко­
торую сам же счел нужным пустить в оборот, хоть она
и не соответствовала действительности, довел себя до
того, что почти ей поверил. Он хотел считать ее верной
по существу: она хорошо выражала его отношение
к власти как к врученному ему судьбой «залогу», кото­
рый он должен хранить, беречь, укреплять и передать
б целости сыну-преемнику. Далекий от той напряженной
261 работы мысли, которая заставляла Екатерину подыски­
вать теоретические оправдания этой власти, а брата
Александра искать ее согласования с современными по­
литическими идеями и потребностями, он держится за
нее, как за самодовлеющую ценность, которая вовсе
и не нуждается в каком-либо оправдании или поясне­
нии. Самодержавие для него — незыблемый догмат. Это
вековое наследство воспринималось им, однако, в иной,
конечно, культурно-исторической оболочке и на иной
идеологической основе, чем те, с какими оно появлялось
в стародавней Московской Руси, средневековой родине
этого политического строя. Традиции самодержавия,
в которых воспитан Николай, особенно ярко характери­
зуются двумя чертами, выработанными заново в русской
правящей среде конца XVIII в., — укреплением его ди­
настической основы и развитием его военно-армейского
типа.
Русская императорская династия сложилась только
во времена Павла I; династию эту в Германии называ­
ли Голштейн-готторпской, но она титуловала себя «до­
мом Романовых», больше по национально-политической,
чем по кровной связи со старым царствовавшим родом,
подобно австрийским Габсбургам, которые также толь­
ко по женской линии происходили от своих «предков».
Династическое право «царствующего дома», еле наме­
чавшееся при первых Романовых, не могло установить­
ся в XVIII в., когда верховная власть оказалась в пол»
ном подчинении у господствовавшего дворянского клас*
са, а престолом распоряжался его высший слой руками
гвардейских воинских частей. К концу XVIII в. опреде­
лилось и окрепло положение России в международном
обороте Европы. Внутри страны обострялись противор^
чия ее экономического быта и общественно^ строя, н^#
зревала потребность в их обновлении для бысвобожде*
ния производительных сил страны из тяжких пут «ста­
рого порядка». А жуткие потрясения пугачевщины
породили в настроениях господствующего класса тягу
к усилению центральной власти ради укрепления сло­
жившегося «порядка» и подавления грозных порывов
социальной борьбы. Обе эти тенденции, друг другу про­
тивоположные, создавали благоприятную обстановку
для самоутверждения верховной государственной власти
как вершительницы судеб страны.
На рубеже XVIII и XIX столетий эта власть органи«
262 зуется заново в административной реформе, усилившей
централизацию управления, и в «основном» законода­
тельстве, цель которого — утвердить государственно­
правовое положение монархии и династии. Такую зада­
чу разрешил Павел в узаконениях 1797 г. «Общим
актом» о престолонаследии и «учреждением» об импе­
раторской фамилии он создал новое династическое пра­
во. Притом оба эти акта объявлены «фундаментальны­
ми законами империи».
Преемник ряда случайных фигур на императорском
престоле, а сам — отец многочисленного семейства {4
сына и 5 дочерей), Павел чувствовал себя настоящим
родоначальником династии. «Умножение фамилии»,
в которой утвердится правильное наследие престола, он
ставит, с большим самодовольством, на первое место
среди «твердых оснований» каждой монархии и считает
необходимым, как «начальник фамилии», определить,
наряду с «утверждением непрерывных правил в насле­
дии престола», положение всей «фамилии» в государст­
ве и внутренний ее распорядок. В этом законодательст­
ве Павла, построенном по образцу «домашних узаконе­
ний» (Наизде8е1ге) немецких владетельных фамилий,
императорская династия впервые получила свое опреде­
ление. Весь ее состав — и мужской и женский — во всех
его линиях и разветвлениях потомства объединен воз­
можным, предположительно, правом на престол по по­
рядку, предусмотренному с крайней подробностью уже
Не «домашним», а «фундаментальным» законом импе­
рии. Вся «фамилия» резко выделена из гражданского
общества. «Императорская фамилия», «царствующий
лом» с той поры — особая организация, все члены кото­
рой занимают совершенно исключительное положение
пне общих условий и публичного и гражданского права.
Это выделение династии еще усилено дополнением, ка­
кое сделал Александр I в 1820 г., по случаю женитьбы
сто брата Константина на графине Иоанне Грудзинской
(кн. Лович): династия может пополняться только путем
браков ее членов с лицами, принадлежащими также
к какому-нибудь владетельному роду; в противном же
случае этот брак, граждански законный, является поли­
тически незаконным, т. е. не сообщает ни лицу, с кото­
рым вступил в брак член императорской фамилии, ни их
детям никаких династических прав и преимуществ.
Эти законодательные постановления отражали ряд
263 бытовых явлений. «Фамилия» жила своей особой
жизнью, в узкой и замкнутой придворной и правящей
среде, оторванная и отгороженная множеством условно­
стей от русской общественной жизни и вообще от живой
русской действительности. Особый склад получили внут­
ренний быт, воззрения и традиции этой семьи, полу­
русской не только по происхождению, но и по родствен­
ным связям. Двор родителей Николая был в бытовом
отношении под сильным немецким влиянием, благодаря
вюртембергскому родству императрицы, голштинскому
наследству и прусским симпатиям Павла.
Известно значение «прусской дружбы» во всей жиз­
ни и деятельности Александра. Родственные чувства
и отношения царской семьи охватывали, кроме русских
ее членов, многочисленную родню прусскую, вюртем­
бергскую, мекленбургскую, саксен-веймарскую, баден­
скую и т. д. и т. д., связи с которой создавали новую
опору европейскому значению русской императорской
власти и переплетались с ее международной политикой.
Фамильно-владельческие понятия немецких княжеских
домов сильно повлияли на русские династические воз-
. зрения. Николай вырос в этой атмосфере, она была ему
своя и родная. Эти связи углубились и окрепли с его
женитьбой в 1817 г. на дочери Фридриха-Вильгельма III
Шарлотте, по русскому имени Александре Федоровне.
Тесть стал ему за отца. Родного отца он, родившийся
в 1796 г., почти не знал; к брату-императору, старшему
его на 18 лет, относился с чувством скорее сыновним,
чем братским, но близок к нему никогда не был. Воспи­
тание младших Павловичей было всецело предоставле­
но матери, Марии Федоровне. Благоговейно усвоил Ни­
колай политические заветы Александра эпохи Священ­
ного союза, но без той интернационально-мистической
подкладки и тех мнимо либеральных утопий, какими
Александр их усложнял. Николай усвоил и принял толь­
ко то из этих заветов, в чем сходились Александр с
Фридрихом-Вильгельмом, которого память он чтил всю
жизнь и которого в письмах к его сыну и преемнику,
любимому брату императрицы, Фридриху-Вильгель­
му IV, называл не тестем, а отцом. Прусский патриар­
хальный монархизм в соединении с образцовой воин­
ской дисциплиной и религиозно-нравственными устоями
в идее служебного долга и преданности традиционному
строю отношений — прельщали его, как основы тех
264 «принципов авторитета», которые надо бы (так он меч­
тал) восстановить в забывающей их Европе. Их он ра­
зумеет, когда ссылается на дорогие ему заветы «отца»—
Фридриха — и брата Александра, которых он только
верный хранитель. В русскую придворную среду и вооб­
ще в петербургское «высшее» общество входит, с этих
пор, все усиливаясь, немецкий элемент. Роль Ливенов
и Адлербергов началась с того, что их родоначальницам
(в составе «русской» аристократии) поручено было пер­
воначальное воспитание младших Павловичей. Среда
остзейского дворянства — с ее аристократическими
и монархическими традициями — стала особенно близ­
кой царской семье в тревожный период колебания все­
го политического европейского мира. «Русские дворяне
служат государству, немецкие — нам», — говаривал Ни­
колай позднее, вскрывая с редкой откровенностью осо­
бый мотив своего благоволения к остзейским немцам.
Курляндец Ламсдорф, бывший директор кадетского кор­
пуса, стал воспитателем младших Павловичей, когда
они подросли; жесткая грубость приемов кадетской пе­
дагогики привила Николаю немало усвоенных им навы­
ков, для которых был, впрочем, и другой мощный пи­
томник в его военном воспитании.
Монархическая власть милитаризуется повсеместно
к началу XIX в., кроме Англии. Особенно сильно и яр­
ко — в Пруссии и в России. Прусская военщина водво­
рилась в быт русской армии при Петре III, заново —
и в самых крайних формах — при Павле. В придворной
и правительственной среде вельмож XVIII в. ^менили
люди в военных мундирах и с военной выправкой;
в дворцовом быту все глубже укоренялись формы плац-
парадного стиля; во все отношения правящей власти
проникают начала военной команды и воинской дисцип­
лины. Властная повелительность и безмолвное повино­
вение, резкие окрики и суровые выговоры, дисципли­
нарные взыскания и жестокие кары — таковы основные
приемы управления, чередуемые с системой наград за
отличия, поощряющих проявлений «высочайшего» бла­
говоления и милости. Служба и верность «своему госу­
дарю» воплощают исполнение гражданского долга и за­
меняют его при подавлении всякой самостоятельной об­
щественной деятельности: «гатчинская дисциплина»,
созданная Павлом и разработанная Аракчеевым, поро­
дила традицию далеко не в одной армейской области.
265 Школа воинской выправки многое выработала и оп­
ределила в характере и воззрениях Николая. Есть из­
вестия, что императрица-мать пыталась ограничить во­
енные увлечения сыновей. Но успеха она не имела
и иметь не могла. Слишком глубоко пустила эта воен­
щина корни. На мучительных для войск тонкостях
вахтпарада Александр отдыхал от тонкостей своей по­
литики и сложности своих безнадежных политических
опытов. Николай стал артистом воинского артикула, хо­
тя и уступал пальму первенства брату Михаилу. Вы­
школенная в сложнейших искусственных приемах, дис­
циплинированная в стройности массовых движений, ме­
ханически покорная команде, армия давала им ряд
увлекательных впечатлений картинной эффектности,
о которой Николай упоминает с подлинным восторгом
в письмах к жене. «Развлечения государя со своими
войсками, — пишет близкий ему Бенкендорф, — по соб­
ственному его сознанию — единственное и истинное для
него наслаждение». Никакие другие переживания не да­
вали ему такого полного удовлетворения, такой ясной
уверенности в своей мощи, в торжестве «порядка» над
сложными противоречиями и буйной самочинностью че­
ловеческой жизни и натуры.
«Солдатство, в котором вас укоряли, было только
данью политике», — писал Николаю декабрист из казе­
мата крепости. Слово «только» тут дань условиям, в ка­
ких письмо писано, но политика была в солдатстве Ни­
колая, как не мало было и солдатства в его политике.
Оба элемента его воззрений и деятельности переплета­
лись, срастаясь в органическое целое. Армия, мощная
и покорная сила в руках императора, — важнейшая опо­
ра силы правительства и в то же время лучшая школа
надежных исполнителей державной воли императора.
Смотры и парады, воинские празднества, которым с та­
ким увлечением отдавался Николай, не только «истин­
ное наслаждение», но и внушительная демонстрация
этой силы перед своими и чужими, а, быть может, всего
более перед самим собой.
Не только фронтовую службу изучал Николай с боль­
шим увлечением и успехом. Он получил вообще солид­
ное военное образование. Знающим и даровитым пре­
подавателям и собственному живому интересу ОН ОбЯг
зан основательным ознакомлением с военно-инженерным
искусством и с приемами стратегии. Эту последнюю он
266 изучал практически на разборе важнейших военных
кампаний, в частности войн 1814 и 1815 гг., и стратеги­
ческих задач, например таких, как план войны против
соединенных сил Пруссии и Польши или против Тур­
ции, для изгнания турок из Европы. Во время войн свое­
го царствования он лично руководил составлением пла­
нов военных действий и часто повелительно навязывал
полководцам свои директивы. А строительное дело, при­
том не только военное, осталось одним из его любимых
занятий: он не мало проводил времени за рассмотрени­
ем строительных проектов, вносил в них свои изменения,
лично их утверждал, следил за их выполнением. Зато
он скучал на занятиях юридическими и политическими
науками; преподаватели, хоть и выдающиеся по глуби­
не мысли и знаний, но плохие педагоги — Балугьянский
и Шторх, — сумели только укрепить в нем отвращение
к «отвлеченностям», что, впрочем, соответствовало его
натуре и умоначертанию. Понятие «пра|а» осталось
чуждым мировоззрению Николая; юридические нормы
для него — только законы как повеления власти, а по­
виновение им основано на благонамеренности поддан­
ных, воспитанных в благочестивом смирении перед вы­
соким авторитетом. «Лучшая теория права, — говорил
он, — добрая нравственность, и она должна быть в серд­
це не зависимой от этих отвлеченностей и иметь своим
основанием религию». Лучше, чем теория «естественно­
го права», которую ему внушал проф. Кукольник, подо­
шли Николаю реакционно-романтические веяния немец­
кой политической литературы, столь ценимые в родст­
венном ему Берлине. Отражением этих веяний была
своеобразная доктрина, какую в 1848 г, изложил
Я. И. Ростовцев в «Наставлении для образования вос­
питанников военно-учебных заведений». Тут государст­
венная власть получает значение высшего авторитета
во всех общественных отношениях: верховная власть
есть «совесть общественная», она для деятельности че­
ловека должна иметь то же значение, что его личная
совесть для его внутренних побуждений; «закон совести,
закон нравственный, обязателен человеку, как правило
для его частной воли; закон верховной власти, закон по­
ложительный, обязателен ему, как правило для его об­
щественных отношений». Воля людей, составляющих об­
щество, есть, по этой теории, элемент анархический, так
как «в общежитии неизбежна борьба различных воль»,
267 ,-| потому, «чтобы охранить общество от разрушения
и утвердить в нем порядок нравственный», необходимо
господство другой силы — верховной власти; она созда­
ет основания «общественной совести» своими узаконе­
ниями, задача которых— подавить борьбу различных
стремлений и интересов, лиц и общественных групп во
имя «порядка», квалифицируемого как «нравственный».
Твердую опору этому «закону верховной власти» долж­
но дать церковно-религиозное воспитание юношества
в «неограниченной преданности» воле отца небесного
и в «покорности земной власти, как данной свыше».
У Николаевского политического консерватизма была
своя, достаточно цельная, психологическая и педагоги­
ческая теория. В них — моральная опора всевластия
правительства как источника и общественного порядка,
и нравственности, и культуры: вне государственного по­
рядка — только хаос отдельных личностей.
Эта упрощенная и характерная для своего времени
философия жизни была и личным мировоззрением Ни­
колая. «Здесь, — говорил он, объясняя мотивы своего
преклонения перед прусской армией, — порядок, строгая
безусловная законность, никакого всезнайства и проти­
воречия, все вытекает одно из другого, никто не прика­
зывает, прежде чем сам не научится повиноваться; ни­
кто без законного основания не становится впереди дру­
гого; все подчиняется одной определенной цели, все
имеет свое назначение: потому-то мне так хорошо среди
этих людей и потому я всегда буду держать в почете
звание солдата. Я смотрю на всю человеческую жизнь
только как на службу, так как каждый служит».

Категорія: Пресняков А. Е. Российские самодержцы

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.