Николай Луценко — ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКИЕ ЭТИМОЛОГИИ

У статті автор продовжує знайомити читача зі своїми етимологічними спостереженнями. Виклад
базується на подоланні консерватизму традиційної етимології. Використовуються нові ідеї, що стосуються
семантичної сторони мови, а також тенденцій розвитку голосних і приголосних звуків. Слово як таке
тлумачиться як результат предикативного акту, носій прихованої предикативності.
Ключові слова: лексична етимологія, звукові переходи, семантичні парадигми, предикативна природа
слова.

Как известно, в последнее время объектом интенсивных наблюдений и исследований стали так
называемые культурные концепты. В соответствующих работах устанавливаются параметры картин мира,
выясняются особенности одномерного лингвоэтнического и/или полимерного лингвоэтнического восприятия
социально маркированных реалий, т.е. в новых условиях и как бы на новом уровне реализуются установки
старушки-Vцlkerpsychologie Штейнталя-Лацаруса. При этом обращает на себя внимание отсутствие или
поверхностность этимологического компонента в подобных построениях. Последнее, конечно, лишает их
конструктивного объединяющего начала, превращает в наборы интересных, но разрозненных сведений. По
сути, в большинстве публикаций поиски смысловых опосредствований того или иного концепта оказываются
отданными в ведение случая, соотв., выявляемые «картины мира» неполными. В предлагаемой статье автор
продолжает знакомить читателя со своими этимологическими и – отчасти – культурологическими
наблюдениями, не меняя при этом заявленных ранее принципов этимологического анализа. Прежде всего речь
идёт о положениях, опубликованных в юбилейном сборнике в честь проф. А.А.Загнитко [Луценко 2004а].
Очевидно, нет смысла их здесь повторять. Отметим только, что так называемый (начальный)
нелабиализованный и <лат.>, для которого мы вводим в статье символ иш (= и с зачёркнутой лабиализацией), в
качестве соответствий имеет: 1) среди гласных – ы, э, болг. ъ и др.; 2) среди согласных – л, р, х, укр. г и др.
Последние (т.е. элементы второго ряда) реализовались «в позиции» второй моры (гласного). Именно так,
например, возникло слово ага. Сначала оно представляло собой (новый) гласный а, напряжённость которого
была коррелятивна функции междометия. Позднее во второй море этот гласный, по причине редукции, дал г
(h). После этого аналогически вновь был добавлен а. На новом этапе h усилился в g – современные носители
русского языка, как известно, ага произносят со взрывным согласным (aga!). История слова ага показывает, что
неверно h возводить к g. Значительное преобладание в речи рефлексов иш над рефлексами и <лат.> (и → w) –
это, так сказать, восстановленное в ненапряжённой зоне, прежнее качество речи. Замечания такого рода для нас
важны в том плане, что многие слова – и мы это покажем – представляют собой результат экстенсивного
фонетического развития. Предикативные акты как средство получения смыслов в этом случае реализовались
посредством фонетических наращений. Обратимся теперь непосредственно к этимологиям конкретных слов.
ВДОВА. Нет повода соглашаться ни с семантической (< ‘лишенная [супруга]’ – [КЭСРЯ 1971, с. 71]),
ни с морфологической реконструкцией этого слова. В последнем случае предполагается, что первоначально
вдова – прилагательное (пережившее субстантивацию), по отношению к которому вдовица – «уменьшительное
существительное» [Мареш 1961, с. 143]. В действительности слово вдова по морфологическим особенностям и
исходной семантике = числительное со значением ‘одна’ (‘она одна’ → ‘она вдова’). Формально оно, конечно,
является прилагательным, однако в этом случае форма менее важна, чем семантика. Упоминаемая в Тверской
летописи гора Авдова – это, надо полагать, одинокая гора или гора с одной вершиной: …ста князь великiй
Юрiй с братiею на горh Авдовh… (cтлб. 320). Но наше утверждение, собственно, вытекает из возможности
обосновать этимологическое тождество слов одна и вдова (оба они восходят к примитиву du): 1) du → dna →
odna (орфографически – блр. адна; русск., укр. одна); 2) du → dwa → odwa (ср. русск. диал. одва ‘еле’, ‘едва’;
см. ниже) → wodwa → wdowa. В качестве приставного (перед стыком согласных) использовался также i –
отсюда параллелизм слов едва (< идва) – диал. одва (< ‘рядом’ < ‘рука’; ‘рука’, как известно, как раз и является
© Луценко М.О., 2006 ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 14

32
смысловым прототипом значения ‘один’ [Марр 1936, с. 103]), вдова (< одва) – нем. Witwe (< itwa ~ idwa), лат.
vidua (< idwa) и пр. Очевидно, что специализация значения ‘вдова’ произошла благодаря тому, что в русском
языке слова одна и вдова разошлись фонетически. Существенно, что морфологически прозрачные обозначения
одиноко живущей женщины и одинокого мужчины здесь связаны как раз со словом один – одинавка, одиначка,
одинавушка и др.; одинец, одинок (жить одинком) и под. Любопытно, что топоним Одоев, фамилии Одоевский,
Одоевцев сохранили, по сути, мужскую параллель к слову вдова – лексему одой (odwa → odja → odoj). Cр.
реляции одинец (→ Одинец) – Одинцово (город в Московской области), *одой (→ Одой) – Одоев (районный
центр в Тульской области). Сюда, возможно, и укр. отой, русск. диал. отый ‘тот’, на что указывает нем. Witwe
(< itwa ~ otwa || → otja → otoj), а также отава, диал. отайва, отаева ‘то же’ (≈ ‘трава, у которой надрезаны
вершки’; otwa → otaw → otawa). Ср. также лат. id ‘то’, еt ‘и’ (< ‘рука’ [Луценко 2004a, с. 227-228]), нем. Witfrau
‘вдова’; параллельным к названию Авдова (а [перед стыком согласных] + вдова; см. выше), по-видимому,
можно считать латинское название горы Ida (idwa → ida; на ней якобы воспитывался Юпитер).
Необходимо отметить, что по первоначальной семантике к русск. вдова очень близко стоят исл. ekkja,
дат., норв. enke, швед. дnka ‘вдова’ (= ‘одинокая’, ‘Alleinstehende’ – по В.Краузе [Трубачев 1959, с. 98, 114]).
Кстати, и лат. vidua – это не только ‘вдова’, но и просто ‘незамужняя женщина’, а также ‘женщина,
находящаяся в разлуке с мужем’. Видимо, тогда, когда слово заимствовалось в латынь, оно ещё сохраняло свою
внутреннюю форму. Напротив, слова с одним значением (как, напр., нем. Witwe, Witib ‘вдова’) – более поздние
славянские заимствования. Поскольку понятия жены и одинокой женщины (вдовы) могли возникнуть только
при патриархате, вообще следует допускать совпадение обозначения вдовы с другими названиями женщины.
По этой причине можно постулировать родство между русск. вдова, нем. Witwe и пр. и итал. donna ‘женщина
(баба)’, ‘жена’, ‘служанка’, слвц. chot’a, chot’ ‘жена, супруга’, чешск. сhot’ ‘то же’, др.-русск. хоть ‘жена’,
‘наложница’ (otwa → otja → hot’a ~ chot’a → chot’) и др. Отказавшись от семантического анализа
обсуждаемого слова, О.Н.Трубачёв, к сожалению, прошел мимо указанных фактов, отдав своё внимание
реконструкции, основанной на признании приоритета вторичных форм – форм, отмеченных признаками
гиперхарактеризованного восприятия славянского слова (с. 113). После О.Н.Трубачёва, добавив к известным
фактам др.-греч. ηίθεος ‘неженатый мужчина’, ‘юноша’, по тому же пути пошел В.Шаур [Šaur 1975, s. 69].
Между тем очевидно, что слово вдова появилось там, где, во-первых, рядом с вдова было образовано слово
вдовица – отнюдь не для выражения уменьшительности, а для морфологического утверждения субстантивного
смысла; во-вторых, слова со значением ‘один’ начинаются с орфографического о- или а-. В совокупности этим
двум критериям не отвечают ни южнославянские, ни, тем более, западнославянские языки. Стало быть, слово
вдова по происхождению восточнославянское. Ср. отсутствие слова wdowica в польском, то же и
гиперхарактеризацию (= знак заимствования) в н.-луж. hudowa, в.-луж. wudowa. Отсутствие отмеченных
этимологических связей, а также наличие проявлений гиперхарактеризации в фонетическом облике слов других
языков (скр. vidhбvā, прус. widdewū, гот. widuwō, др.-в.-нем. wituwa и др.) – свидетельство того, что слово со
значением ‘вдова’ в них заимствованное. Таким образом, на примере слова вдова, равно как и множества
других, можно убедиться в том, что этимологии, отсылающие к индоевропейскому или праславянскому (здесь
имеем и то и другое), считать научными нет оснований.
Укр. ВИРIЙ, русск. ирий. По ЕСУМ I, 380, общепринятой этимологии не имеет. Но решение проблемы
происхождения этого слова лежит в основном в фонетической плоскости. Если бы это было понятно, тогда не
пришлось бы объяснять ви- в вирiй (вирей, вир’є) из сочетания предлога со словом ирiй (в ирiй → вирiй: ЕСУМ
I, там же) или же в вирай, ирай усматривать влияние слова рай (там же; Фасмер II, 137). В действительности и-
и ви- – равноправные рефлексы начального нелабиализованного иш [Луценко 2004а, с. 224]; ср., в частности,
наука, но навык (wȳ- из иш, а не из и, т.е. и в наука – субститут иш). В русск. ирий, ирей, укр. нрiй и др. i – или
также субститут иш, или, скорее, приставной гласный. Последнее означает, что в нашем слове, как и в укр. диал.
ір’є, некогда имел место стык согласных. Но это значит также, что «формы» с начальными ви- и i- – разного
происхождения. «Форма» с ви- восходит к *иrи, построенному на аналогическом добавлениии к иr или rи ещё
одного и (< иш). Форма с i- – результат развития *rи, где i- приставной: ru → rwa → irwa → irja (→ irje, iraj),
ir’ej ~ ir’ij // ирей ~ ирий (Даль I, 310). Так как в *rи r из h, русск. ирей, укр. нрiй и под. следует соотносить c уг,
юг (hu → uh, juh), юр ‘возвышенное [и потому светлое и тёплое] место’ (дом на юру). Иначе говоря, ирий, юг,
юр – параллельные результаты развития одного примитива. Наличие -рий в Меркурий показывает:
первоначально этот примитив обозначал ‘небо – верх – тьму’ (→ ‘свет’ [как ‘мерцание’]). На основе смысла
‘свет’ позднее развилось значение ‘юг’ (как направление и место). Что касается «формы» вирiй, то ближе всего
к ней располагается слово ура ‘победа’ (< ‘верх’ || ← ‘небо’ ~ ‘тьма’; ср. [Луценко 2003, с. 107, 113]). В.И.Даль
(со знаком вопроса) приводит русск. диал. вырей ‘жаворонок’ (I, 310). Так как птицы были названы по ‘небу’,
этот факт нашу этимологию вполне подтверждает. Не противоречат ей и русск. диал. вырей ‘колдун’, вырить
‘колдовать’ – соответствующие явления тоже отсылают к небу.
ВЛАДИМИР. Частая (в том числе бытовая) «расшифровка» имени – ‘владеющий миром’. Как и другие
(in potestаte gloriosus – Преображенский I, 87; «славный владением» – Фасмер I, 341; «великий властью» –
ЕСУМ I, 419), по причине своей сюжетности она не может быть правильной: слово возникало как структура
предикации, поэтому между его частями должно было существовать смысловое сходство или тождество Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

33
[Луценко 2003, с. 86]. По А.Л.Погодину же, в «двуосновных именах» мы как раз «имеем дело с весьма
древними образованиями» [Погодин 1903, с. 189]. Что же означают части влад- и -мир (*Владми[h]р →
Владимир1; -и- – следствие вокализации стыковой мягкости)? Укр. владний (влад-ний) ‘властный’, влада
‘власть’ и др. указывают на смысл ‘власть’. Однако ‘власть’ = ‘верх’, стало быть, ‘небо’ ~ ‘тьма’ (→ ‘свет’2 || →
‘много’ ~ ‘сила’). Кроме того, влад- = вуд-, части укр. вудвуд ‘удод’, которое как обозначение птицы тоже
отсылает к ‘небу’ ~ ‘верху’. Сюда же и древнее уд ‘член’ (‘рука’ и т.д. || → ‘сила’ и т.п.). Соответственно, часть
-мир (по А.Г.Преображенскому и др., из -мhръ – I, 87) можно соотносить как с сумерки, мерцать, мга ‘тьма’
(мга → мьга ~ мьра ~ мьря → мер//мерь//мир), мир ‘покой’ (< ‘тьма’ [Луценко 1997, с. 22]) и др., так и с м’я-,
мя- из укр. м’яти, русск. мять (< ‘рука’ ~ ‘сила’; му → мга ~ мра, но и: му → мва [→ мла] → мjа ~ мя).
Возможная соотносительность части -мhръ со словом мhра (му → мга → мра ~ мьра → мhра || ‘тьма’ →
‘много’ → ‘количество’ → ‘мера’) указывает, что -мhръ могло появиться и посредством усечения -а.
Владимир, следовательно, = ‘тот, кто обладает властью и силой’, говоря по-украински, можновладець.
Добавим, что внутриязыковыми, фонетическими и смысловыми, соответствиями к Владимир выступают имена
Вадим (< *уд-мя || → вадмя → Вадем → Вадим) и Гудим (ср. ещё Гудимир [Казаков 2003, с. 38]), которые,
кстати, пока надёжных этимологий не имеют. Любопытно, что переработанное в иноязычной среде (лишённой
признака мягкости в области губных) имя Владимир возвратилось в русский язык в виде Во(а)льдемар (ср.
нижн.-нем. Woldemar и др.; обратное толкование соотношения этих имён [Суперанская 1998, с. 148] абсолютно
неверно)3. Владимир как название города (= ‘главный город’, ‘город руководителя’) тоже имеет ряд
«синонимов»: Вышгород, Суздаль, Царьград и др.
Др.-русск. (В)УИ (дядя по матери), укр. вуй ‘дядя’ и др. Ср.: …и иде Володимеръ съ Добрынею, уемъ
своимъ, къ Новогороду… (Тверск. летопись, стлб. 69). Социальная и семантическая история понятия,
представляемого указанным словом, не выяснена. Молчаливое предложение читателю со стороны авторов
этимологических словарей самому разобраться в том, почему якобы один и тот же корень представлен в
различных терминах родства (со значением ‘дед’, ‘внук’, ‘бабка’), – это не что иное, как попытка прикрыть или
«облагородить» незнание. Наше слово, думается, отражает сложный характер формирования терминов родства,
прежде всего, вероятно, сдвиги в их семантической стороне. Указанное значение поэтому, конечно, не
первично, как не первично, например, значение ‘отец’, которое, как известно, исторически пересекается в том
числе и со смыслом ‘дядя’ (ср. укр. дядьо, дядя ‘отец’ и русск. дядя). Исходя из типичности сочетаний чужой
дядя, укр. чужий дядько и из того, что сочетаемость слов семантически обусловлена, можно предположить, что
концепт ‘дядя’ связан исходно со значением ‘чужой’, ‘неизвестный’ (~ ‘пришелец’, ‘гость’)4. Видимо, не
случайно в древнерусском уи имеет также форму вои, т.е. совпадает с вои ‘воин’ (воин реализует свою функцию
и как ‘пришелец’). Предметно-понятийно смысл ‘дядя’, стало быть, можно свести к идее ‘тьмы’. Один из
дериватов ‘тьмы’ – смысл ‘много’, посему с уи, вуй родственно уйма (уй-ма). Др.-русск. уима ‘недостача’,
уимати ‘отнимать’, ‘лишать’ сюда же, так как ‘тьма’ – это и ‘отсутствие’ [ср. Луценко 2004б, с. 241]. Если
предположить, что первоначально уйти (= др.-русск. уити ‘уйти’, ‘убежать’) = ‘исчезнуть’ (≈ ‘стать тьмой’), то
и данный глагол – сюда же. Укр. йти и пр. в этом случае придётся рассматривать как результат
«депрефиксации» (следовательно, йти = ‘исчезать’; «чистое» йти, напомним, в современном русском языке
отсутствует). В аспекте ‘исчезновения’/‘тьмы’ можно толковать и предлог (укр.) ув, а также приставку вы- (cp.
выть при вой). Поскольку совпадение названий дяди и племянника исторически вполне представимо,
подтверждением сказанного можно считать др-русск. нетiй ‘племянник’ (ср. нет, нету; фонетически нетiй –
аналог к некий; ср. вариантность типа обороняху Русскiа земля – начало земли Русстhй в летописях). Так как
исторически отец = ‘дядя’ (cм. выше), то в свою очередь сын (по отношению к нему) – ‘племянник’. В слове
сын, таким образом, тоже можно искать – увеличивая количество аргументов в пользу предложенных
построений – следы изначального смысла ‘тьма’. Соответствующая попытка даёт положительный результат:
сын = су ‘тьма’ (ср. су-мрак; su ~ snu → sun- = сын; ср. скр. sunu). С тем фактом, что уи – это прежде всего ‘дядя
по матери’, в определенной мере согласуются попытки лингвистов толковать слово невеста (невеста – будущая
мать) через концепт ‘неизвестная’. В принципе, в подобном разрезе, по-видимому, можно было бы говорить о
женщине вообще (ср. укр. невiста ‘женщина’, невiстюк ‘бабник’ и др.). Так как номинативно связаны ‘тьма’ и
‘буря’, безусловно, родственными являются наши слова уи, вуй и слова с корнем буй-. (Данное родство можно
обосновать и фонетически: вуй → двуй → буй-). Это значит, что при рассмотрении таких фамилий, как Буйко
(ср. укр. вуйко ‘дядя’), Буйков, Буйнов, Буянов, Буянин и под., помимо ‘буйства’, необходимо иметь в виду
обозначение родственных связей.

1 Реконструкцию подтверждает нем. Waltmar – с закономерными для немецкого фонетическими видоизменениями в
обеих частях (ср. ниже).
2 Ср. «солнышко Владымер-князь», «князь солнышко Владимир», «Владимер красно солнышко» и т.д. в былинах.
3 По Е.И.Классену, «славяне никогда не заимствовали имён для себя у иностранцев, напротив того, германцы и
скандинавы ввели в свой быт множество славянских имён» [Классен 2005, с. 35].
4 Ср. ещё обозначение в украинском языке такого чужого для всех и каждого «дома», как тюрьма, при помощи
фразеологизма дядькова хата. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 14

34
ГУМНО. Ср.: Они же шедше разграбиша село Игорево … и зажгоша дворъ и гумно… (Тверск. лет.,
стлб. 206). Этимологии этого слова находятся в зависимости от принятого его деления: 1) гу-мно; 2) гум-но. Из
первоначального строения гу-мно (гу-мьно) исходил А.Л.Погодин, который гу- соотносил с основами *gou, *gov
и др. со значением ‘бык’, ‘корова’, а -мьно связывал с мну (мять), лат. mīne (mīnis) ‘место, где разминают
глину’ и др. [Погодин 1903, с. 234-235]. Отсюда, по А.Л.Погодину, «славяне гумном называли то место, где
коровы мяли (хлеб)» (с. 235). Наряду с этим, более специальным значением, как показывают луж. huno, huna и
др., «почти во всех славянских наречиях» у разбираемого слова сохранилось значение ‘свободное место на
дворе’, ‘открытое место около дворовых служб’ (там же). В современной этимологической литературе
отражены и тот, и другой подход, однако второй подход в последнее время получил некоторое преимущество.
Подход этот связан с выделением в имени гумно корня гум- и суффикса -но. При этом, например, В.И.Абаев,
ссылаясь на гуменце ‘одуванчик’, гумёшко ‘макушка’, ‘темя’ и др., соотносит этот корень с семантикой
‘круглого’, ‘выпуклого’ [Абаев 1986, с. 18]. Ж.Ж.Варбот, вслед за Г.Шустером-Шевцом, ищет соответствия к
гум- среди глаголов, однако, в отличие от этого автора (его версия: *gum- < и.-е. *geu- ‘сгибать,‘округлять’,
стало быть, гумно = ‘круглая площадка для обмолота зерновых’), исходит из корня *gum- как такового и в
целом глагола *gumati ‘давить, бить, толочь’ (в свою очередь связанного с гнездом глагола жать, жму)
[Варбот 1999, с. 617]. По Варбот, мнение о том, что словообразовательная структура слова гумно соответствует
актуальной праславянской модели (её представляют существительные *poltьno, *boršьno и др.), выглядит более
предпочтительно, «нежели необходимость признания архаичного типа сложения *gu-mьno» (с. 614-615). При
этом, однако, игнорируется тот факт, что семантика ‘продукта’, наличная в брашно, полотно, у слова гумно
отсутствует. Нельзя не упомянуть здесь не получившей поддержки этимологии Ю.В.Откупщикова: гумно
(< *goubĭ-no, от глагола *goubiti ‘уничтожать’) «первоначально означало очищенное от растительности
(«выгубленное») место, на котором обмолачивали хлеб» [Откупщиков 2001, с. 44].
Наше понимание происхождения слова гумно отличается от всех перечисленных. Оно основывается,
во-первых, на идее внутрисловного семантического тождества предикативно соотнесённых элементов [Луценко
2003, с. 58; 2004в, с. 24], во-вторых, на использовании данных, касающихся возможных вариантов
фонетического преобразования и <лат.> [Луценко 2004а, с. 224]. А.Л.Погодин, на наш взгляд, предложил
правильное членение слова гумно (гу-мно), однако неверно семантизировал выделенные части – их надлежало
бы рассматривать как выражающие одно и то же. Но это значит, что неверно также соотносить «предметное»
слово гумно с глагольной семантикой, как это делают, начиная с Погодина, многие исследователи. И что же в
действительности выражают указанные части и слово гумно в целом? Несложно показать, что слово гумно – это
своеобразная фонетическая параллель к слову земля. Поэтому исходно гумно – это ‘место, расчищенное до
земли’ // ‘земля как площадка, очищенная от растительности’ (< ‘земля’), затем вообще ‘очищенное (чистое)
место’ (в том числе и на голове, напр., у священников специально выстриженное – Даль I, 408;
недоосыпавшийся одуванчик даёт такой же образ, т.е. – вопреки Абаеву – в гуменце речь не идёт об округлости
или выпуклости). Дело в том, что скр. gu или gу – это не только ‘корова’ или ‘бык’, но и ‘земля’: gu [< hu] →
gwa → gja → zja → z’a ~ z’e, т.е. гу- = зе-. С другой стороны, в украинском наряду с земля закономерно
выступает и земня, причём очевидно, что вторая часть этого слова -мня – из -мна (о параллельной форме
женского рода на -а к гумно пишет и А.Л.Погодин), откуда -мно. Изменение -мна в -мно было обусловлено тем,
что имена на -а, такие, как земля, некогда были связаны с обозначением множественности [Дегтярёв 1992,
с. 106]. Иначе говоря, «форма» *гумна не подходила для обозначения земли как расчищенной площадки (тока).
Между гумно и земля как их очевидный фонетический и семантический «родственник» располагается слово
Гомель (c вариантами Гомеи, Гомъи и др.). Поскольку -мля и -мня из му, наше гумно можно сопоставлять также
с лат. humus ‘земля’ (humu-s). Следует отметить, что указания на связь между скр. gu (gу) ‘земля’, русск. гумно
и лат. humus в литературе «промелькнули» (см. Преображенский I, 169), однако в целостную этимологию слова
гумно не сложились.
ЖЕЛУДОК. Слово не обойдено вниманием этимологов, но всё равно считается неясным (ср. ЕСУМ II,
205). Проблему представляет собой соотношение жёлудь – желудок; не справляясь с ней, «в большинстве
своём этимологи воздерживаются от сближения» указанных слов [Черных 1994, т. I, с. 297]. В рамках
обсуждения процесса деэтимологизации Л.А.Булаховский всё же признаёт этимологическую связь между
желудок и жёлудь, но как фактор деэтимологизации отмечает «значительную случайность сближения»
соответствующих понятий [Булаховский 1949, с. 157]. В свою очередь, признавая связь между желудок и
жёлудь, П.Я.Черных обосновывает эту связь тем, что, возможно, 1) «сначала желудком называли… желудок не
человека, а, напр., рыбы или птицы» (следовательно, желудок и жёлудь имели одинаковую форму – ср.
[Цыганенко 1989, с. 128]); 2) «называли не по форме желудка, а, напр., по цвету его оболочки»;
3) «первоначально желудком… называли другой внутренний орган, напр., желчный пузырь» [Там же]. К
сожалению, ни один из этих пунктов не соответствует истине, равно как неверной является идея случайности
сближения желудка и желудя Л.А.Булаховского. Дело в том, что жёлудь как древнейшая пища наших предков
[Марр 1936, с. 21] получил своё название по ‘рту’ и по ‘рту’ же именовались живот, нутро, утроба… и желудок
(ср. [Луценко 2004г, с. 239]). Так как именование ‘рта’/‘желудка’ было перенесено на жёлудь, в славянских
языках в названиях жёлудя должно сохраняться старое обозначение желудка. В русском языке название
желудка не случайно имеет суффиксальное оформление – это было необходимо для сохранения за «корнем» Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

35
желуд- старого значения. Для Л.А.Булаховского этот момент не ясен, поэтому он и отмечает, что суффикс
(-ък-) «не сообщал ясной направленности взаимоотношению сближаемых понятий, как было бы, напр., если бы
-ък- выступало признаком уменьшительности при названии “жёлудя”, по сравнению с наименованием
желудка» [Булаховский 1949, с. 157].
Проблема, собственно, как теперь ясно, заключается в том, чтобы объяснить происхождение слова
жёлудь как старого обозначения ‘рта’/‘желудка’. В силу наличия диал. жлуди ‘жёлуди’, ‘трефы’, жлудук
‘желудук’, ‘жёлудь’, а также на основе диафонического отношения между d – n (ср. ягода и ст.-сл. агода, агона
‘то же’, разг. скидывал и фолькл. скиновал ‘то же’ и др.) с желудок, жёлудь можно сопоставлять укр. шлунок
‘желудок’ (шлун-ок; š < ch < h). Из этого следует, что первый гласный в желудок – следствие вокализации
стыковой мягкости (желуд- – из *hlud- ~ hwud-). Ввиду смысловых реляций ‘рот’ – ‘тьма’, ‘тьма’ (~ ‘пасть’) –
‘страх’, ‘мрак’ – ‘холод’, ‘зима’, ‘север’, ‘нужда’; ‘холод’ – ‘голод, ‘холод’ – ‘зло’, ‘рот’ – ‘желание’ и др. к
кругу родственных лексеме желудок можно отнести довольно много слов: польск. głуd ‘голод’, chłуd ‘холод’,
в.-луж. hłуd ‘голод’, русск. голод, глад, глотка, живот, жадный, холод, худо, жуть, диал. жуда ‘ужас’, ‘страх’,
‘беда’, ‘нужда’, укр. жадати ‘желать’, с.-хорв. жуд ‘страстное желание’, жэдети ‘страстно желать’, жудно
‘жадно’, ц.-сл. жлъдь ‘желание’, ‘желаемая вещь’, жлъдость ‘страстное желание’, жлъдати ‘желать’, др.-
русск. жлъдь ‘удовольствие’ (< ‘желание’; ср. укр. бажати и благо), жлъдьныи ‘основанный на желании
удовольствий’ и др. Но при этом ещё нужно определиться с отправной точкой содержательной и фонетической
рекострукции – взять ли за основу слово уд ‘член’ (~ ‘рот’) и прослеживать его фонетические изменения (ud →
hud → hwud → hlud- и т.д.) или исходить из примитива *du ‘тьма’ (~ ‘зад’), развившего в препозиции или в
постпозиции к смычке согласного придыхание, позднее преобразованное в ž (du [~ dhu] → hdu ~ hd’u → hud
[> hlad ~ chlad] ~ hud’ → hwud ~ hwud’ → žlud ~ žlud’ → želud ~ želud’//желудь). Конечная мягкость в жёлудь
выявляет некоторые преимущества второго решения. В семантическом плане они, в сущности, равноценны,
хотя, скажем, с учётом реляции ‘рот’ – ‘рука’ [Луценко 2004а, с. 227], наличие русск. диал. хлуд ‘дубина’,
‘жердь’, ‘рычаг’, ‘коромысло’ (< ‘рука’), хлудец ‘коромысло’, ‘гибкий шест’, хлудина ‘жердь’, укр. глуда ‘ком’,
‘кусочек’ (= ‘продукт желудка [~ рта]’, < ‘желудок’, < ‘рот’; см. Даль I, 357) и др. намекает на то, что в этом
случае лучше исходить не из абстрактного (‘тьма’), а из конкретного смысла (‘рот’).
ЖИВОТ. После прочтения этюда о слове желудок читателю должно быть ясно, что живот как «третья
большбя полость человека» (В.И.Даль) назван по ‘рту’. Но обозначение ‘рта’, как отмечалось, пересекается с
номинацией ‘тьмы’, и по ‘рту’ же именуются продукты питания и ‘пища’ вообще. Пища – средство и условие
сохранения жизни, поэтому название рта-живота-пищи стало фигуральным обозначением жизни. Ср.: «Аще
поиду, разлученъ буду съ животом; аще ли не поиду, то много пакости будет христiаномъ» (Тверск. лет.,
стлб. 418). Укажем и на лат. vīta ‘жизнь’ и ‘пища, пропитание’. К основным значениям слова живот следует
отнести также значение ‘имущество, богатство’. Ср.: …здынули по этому канату живот (этот невестин) –
приданно, потом за канат туды невесту потянули… (Из сказки «Иван Медведев»). Иногда живот – ‘мочь,
сила’ (< ‘рука’): Рад бы сердцем, да живот что лыко (Даль I, 540). Трудно решить, что представляет живот
как ‘имущество, богатство’ – ‘тьму’, взятую в количественном аспекте (‘тьма’ → ‘много’ → ‘количество’ ~
‘богатство’), ‘руку’ (> ‘собранное’; ‘рука’ и ‘рот’ – номинативные двойники) или тоже ‘пищу’. Скорее всего,
‘пищу’, поскольку, как мы увидим, даже обозначение ‘хорошего’ – первично обозначение ‘съедобного’. С
другой стороны, привычка брать с собой (в дорогу) пищу, вероятно, со временем трансформировалсь в
привычку брать с собою имущество, но слово осталось то же.
Фонетически слово живот связано с именем глотка (< г[h]вот || → жвот → жьвот → живот), а
также с глад, голод, жадный, рот (см. этюд о словe желудок) и др. Очень может быть, что сюда и вот ‘здесь’
(по ‘руке’), очевидно, родственное с др.-русск. ту ‘здесь’ (ту → тва → вот). Тогда получается, что h в hwot –
аналог (вариант) s-mobile и только. Любопытно, что некоторые латинские слова представляют икавизм
(переход о → i), причём там, где в таком языке с икавизмом, как украинский, в соответствующем слове
икавизма нет – ср. укр. раптом и лат. raptim ‘наскоро, поспешно’. По-видимому, ещё до появления
межконсонантного и <русск.> гвот//hwot или вот//wot, по правилу икавизма преобразованное в hwit, wit (cp.
укр. живiт), отложилось в упомянутом выше лат. vita; ср. ещё др.-прус. giwato и др. [ЭСРЯ 1973, с. 290] – в
указанных случаях налицо признаки гиперхарактеризации (сохранение i в открытом слоге, добавление -а, -о и
пр.), т.е. признаки заимствования славянского слова. Следует, правда, оговориться, что аналогическое
сохранение i в открытом слоге могло иметь место и на славянской почве (ср. укр. кiнець и т.п.), т.е. vita –
возможно, точное воспроизведение чужого слова на -а. С этой точки зрения, наряду с укр. їда, їство, русск. еда
и др., для нас в какой-то мере интересны лат. quota ‘доля’ (< ‘имущество’?), quod ‘сколько’ (< ‘тьма’). Помимо
прочего, эти слова, как видно, вполне подтверждают нашу реконструкцию. То, что и в живот – развитие
мягкости стыка, показывают и существительные жмот, укр. шмат.
Глаголы жевать, желать (по ‘рту’) со своей стороны указывают, что слово живот восходит к
двупримитивному прототипу, т.е., что -т в живот – возможно, соответствие к слову тьма. Это предположение
подтверждается «формой» глотай, где тай – параллельный фонетический дериват к слову тьма [Луценко
2004а, с. 229]. Кстати говоря, этимологическое «совпадение» слов живот и глотай подтверждает мысль
некоторых лингвистов о том, что императив по своей сути – имя. С учётом указанных и других переходов для
живот получаем прототип *(h)ut. Очевидно, что слово уд как его прямое соответствие надо брать в значении ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 14

36
‘рот’. Смысловой переход ‘рот’ → ‘еда’ → ‘съедобное’, как это несложно представить, использовался в
ситуациях оценки предметов, в частности, в диалогах. Контакты разноязычных индивидов, соотв., ситуативная
(односторонняя) расшифровка слов, вероятно, обусловливали трансформацию смысла ‘съедобный’ в смысл
‘хороший’. Думается, как раз поэтому с нашим прототипом соотносятся нем. gut ‘хороший’, англ. good ‘то же’
и др. Иначе говоря, общение славян с германцами, как следует полагать, связано в том числе и с достаточно
древними временами. Конечно, бесполезно было бы искать похожие на наши суждения о происхождении нем.
gut, англ. good в этимологических словарях соответствующих языков, когда даже «свои» авторы пишут о
принадлежности «славянского языка» «к числу молодых», об отсутствии контактов германцев и славян «в века,
предшествующие началу нашей эры» [Славяне и Русь 1999, с. 130, 86] и т.д. Добавим, что в отличие от gut, нем.
Hut ‘шляпа’ представляет отсылку к ‘тьме’ как ‘небу’ ~ ‘верху’. Блр. ахвота ‘охота’(< хут-), ахвотна ‘охотно’,
русск. хотеть, охота и др. к родственным слову живот можно отнести, указав на уже известные нам
переходы: h → ch, u → wa (wo) → а (о). Принятое в словарях возведение живот ‘брюхо’ к живот ‘жизнь’, как
следует из наших рассуждений, неверно.
КУСТ. Это слово не оставлено вниманием, но бесспорной этимологии не имеет. Новейшую попытку –
построить этимологию слова куст на приписывании ему значения ‘щось кривоподiбне, розчепiрене,
вiдстовбурчене’ [Шульгач 1997], безусловно, следует отклонить. Создателем этой этимологии обобщенному
смысловому деривату «образа куста» произвольно придан статус источника исходного понятия, стало быть, и
все, касающиеся деталей суждения в этом случае подчинены не объективной, а субъективной логике. Не
учтены, в частности, связь слова куст с обозначением множественных объектов (‘группы’, ‘кучи’; ср. блр. куст
‘куча веток, можжевельника, набросанных в озеро и укреплённых колышками’ и др.), возможная связь между
словами куст и кустарь (мастер, работающий на дому), куст и укр. кустра ‘лохматая голова’ и пр. Не
предполагается, что корневой определитель -ст- – это остаток чего-то более цельного (лексемы-примитива,
слова) и что сокращение этой, некогда полной части было обусловлено смысловым тождеством линейных
коррелятов (ср. [Луценко 2004в, с. 22]). Предложенное десятью годами раньше возведение имени куст к
смыслу ‘стоячее’ [ЭССЯ 1987, с. 138], на наш взгляд, более правдоподобно, но в частностях недостаточно
обосновано. Эта этимология, в сущности, утверждает, что слово куст было первоначально обозначением
‘дерева’. Поскольку ku- при этом считается «оценочным префиксом», а -sto- «именной формой» корня глагола
‘стоять’, следовало бы привести слова с указанным корнем, являющиеся обозначением ‘дерева’. Но этого не
наблюдается. Напротив, утверждается, что слово, о котором идет речь, «начиная с древних свидетельств,
значило ‘куст’» [ЭССЯ 1987, с. 137]. Кроме того, и данную этимологию надлежало бы согласовать с
использованием слова (корня) куст для обозначения множественных объектов – помимо конкретных фактов
(напр., куститься ‘собираться в группы’, ‘кучковаться’), ср. этимологическое сближение слов куст и купа
(куст < *kupstъ [Черных 1994, т. I, с. 458] и др.). Между тем в пределах разбираемой этимологии отмечаемая в
некоторых работах близость смыслов ‘пук’, ‘пучок’ (< ‘много’) и ‘куст’ однозначно определена как случайная
[ЭССЯ 1987, с. 138]. Эти «нестыковки» (противоречия) позволяют нам выдвинуть свою версию, касающуюся
происхождения слова куст. С нашей точки зрения, слово куст двупримитивно (следовательно, ку- и -ст
исходно были связаны с репрезентацией одного значения). При этом -ст – остаток части, в полном виде
сохраненной словами кустарник, кустарь, стар, англ. star ‘звезда’, нем. Star ‘скворец’ и др. Птицы и звёзды
как части целого получили своё имя по ‘верху’ ~ ‘небу’ ~ ‘тьме’ ~ ‘покрову’. Это значит, что исходно слова
куст и кустарник связаны с обозначением ‘верха’ ~ ‘покрова’. Ср. др.-русск. кустарь ‘кустарник’ и голланд.
staar ‘катаракта’ (< ‘покров’), лат. stella ‘звезда’ и русск. стлать (≈ ‘покрывать’) и др. Следует отметить, что
более или менее очевидное родство между stella, стлать и star (*stu → а. stwa → stla [→ stella]; б. stha → stra
→ star) указывает также на родство между куст, кустарь ‘кустарник’ и коростель, диал. коростень, ст.-сл.
крастhль и пр. Далее заметим, что ку- как обозначение ‘верха’ ~ ‘неба’ ~ ‘тьмы’ ~ ‘покрова’
идентифицируется, во-первых, на основе его тождества с су- (ср. су-мрак), во-вторых, через соотнесение ку и
кора, ку и кутать (≈ ‘покрывать’), ку и коло (‘круг’ < ‘небо’ [Марр 1934, с. 193]; [Луценко 2005а, с. 138]), ку и
ночь (ку → кна → чна → ночь), ку и окно (~ ‘дыра’, < ‘звезда’ || ← ‘небо’), ку и клюв (ку → кву → кув → квув →
клюв || ← ‘голова’ ~ ‘верх’) и т.д. Что касается части -ст, то её содержательные корреляции, например, со стар
и кустарь ‘мастер-надомник’ обусловлены номинативной связью смыслов ‘старый’ и ‘задний’ (~ ‘тёмный’,
~ ‘тьма’), с одной стороны, а также смыслов ‘мастер’ и ‘верх’ ~ ‘небо’, с другой стороны [Луценко 2003, с. 89,
100]. Ср. известное по «Велесовой книге» твастер ‘мастер’, где тва- = тма, тьма. Связь же ‘тьмы’ с
обозначением множественности достаточно очевидна.
ПРАВДА. Обычно считается, что слово правда (< правьда) образовано от прилагательного правъ
‘равный’ [Ондруш 1986, с. 177], ‘прямой, ровный’ [Колесов 2004, с. 124] или ‘истинный, справедливый’
[Цыганенко 1989, с. 324] с помощью суффикса -ьда [Брицын 1965, с. 83]. Согласно В.В.Колесову, «суффикс
-ьд(а) выражает … смысл соборной правды, которая – у каждого своя» (с. 124). Правъ, в свою очередь,
возводится к *рrō + vъ (< -v-os), где рrō = про ‘перед’, ‘впереди’ [Цыганенко 1989, с. 323]. Исходным для
pravьda признаются значения ‘равенство’ [Ондруш 1986, с. 177], ‘восстановление справедливости’ [Брицын
1965, с. 84]. На наш взгляд, достоверность изложенной этимологии легко поставить под сомнение, указав на
возможное родство между словами правда и нем. wahr ‘правдивый’, Wahrheit ‘правда’. В этом случае –
соотнеся пра- и wahr – для диахронии придётся постулировать структуру предикации (которая основана на Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

37
смысловом и морфологическом равенстве членов): пра + вда. Кроме того, надо будет исходить и из более
простой семантики предикантов – той, которая лежит в основе современного значения слова правда.
В.В.Виноградов, на наш взгляд, не случайно имя правда отнёс к словам, для которых характерно «отсутствие
разработанной семантической истории» [Виноградов 1999, с. 6].
Представляется, что правда как ‘восстановление справедливости’ или ‘равенство’ по своему
смысловому прототипу – это ‘вода’. Конкретно речь идёт о воде как ‘отражении’, соотв., далее, о том, что
устанавливает паритет (соответствие, тождество) чего-то с чем-то – законе, справедливости, возмещении, суде,
восстановлении прав, правосудии и т.д. Cp. говорить правду = ‘то, что соответствует действительности,
отражает её’. С данной точки зрения интересны пересечения вышеприведенного нем. wahr с тох. А war ‘вода’,
‘жидкость’ (ср. вар, отвар, укр. узвар ‘компот’ и под.), а также пра- и пар (< ‘вода’). Выражение служить верой
и правдой наводит на мысль о том, что пра- и слово вера, вероятно, тождественны по своему происхождению
(ср. лат. verus ‘правдивый’, русск. проверка и т.п.; pra ~ vra || → vьra, → v’era//вера, укр. вiра). Cо своей
стороны, часть -вда достаточно легко отождествляется со словами вода и лёд: 1) вда → вод → вода; 2) вда →
вьда → льда → лёд. Типологически h и нёбные – предшественники зубных (т.е. вда = вга; ср. правёж
‘взыскание долга’ < *правга = ‘правда’), стало быть, сюда и укр. вогкий ‘влажный’, вогко ‘влажно’, справжнiй
‘истинный’ и т.д. С вда связан и глагол ведать (вда → вьда → веда-; ‘вода’ ~ ‘глаз’ || → ведать/‘видеть’) –
отсюда, по сути, тавтологическое выражение ведать правду. Следует отметить, что неочевидная, но, как мы
показали, вполне реальная этимологическая связь слов вода и правда обнаруживается через сходства в их
сочетаемости: святая вода – святая правда, холодная правда – холодная вода, чистая правда – вывести на
чистую воду и т.д. Итак, исходно правда – это отражение, соответствие, видение, свидетельство5 (< ‘вода’; ср.
как в воду глядел ≈ ‘сказал/угадал правду’). Многочисленные случаи несоответствий в области
соотносительных жизненных фактов обусловили превращение концепта ‘правда’ в весьма значимое понятие из
области социальных отношений.
Заключённая в слове правда идея жидкости, вероятно, некогда предопределила появление пословицы
Вся правда в вине (Даль III, 379); ср. также реляцию вино – укр. вiно, др.-русск. вhно ‘приданое’ (‘то, что
полагается’, ‘возмещение’ || ≈ ‘правда’). Её латинская параллель In vino veritas не опирается на аналогичные
скрытые (но очевидные) стимулы, поэтому должна считаться копией, переводом русского выражения.
СВАТ. Почему-то все лингвисты, занимавшиеся этимологией слова сват, убеждены, что оно, конечно,
происходит от местоимения свой. В этом случае упор делается на то, что слова сват, сватья используются как
термины родства: ими пользуются родители супругов в отношениях друг с другом. Между тем, допустимо
предположить, что такое употребление слова сват вторично, что оно – результат переносного употребления,
тогда как исходно сват – чужой человек, порученец жениха, посредник, тот, кто сватает для него невесту.
Поскольку инициатор действия – тот, кто посылает свата, т.е. он якобы настоящий сват, незаметным образом
имя порученца перешло на инициатора, в качестве которого, конечно, и прежде часто выступали родители
брачующихся. Смещение названий, однако, можно обнаружить. В частности, в латыни, хотя consocrus и socrus
относительно значения толкуются почти одинаково – ‘мать зятя или невестки, сватья’ (consocrus), ‘тёща’,
‘свекровь’ (socrus), префикс в consocrus определенно указывает (как на прежнее значение) на «заместителя»
(порученца) матери, ‘сваху’. То же можно сказать и о парах consocer ‘отец одного из супругов, сват’ – socer
‘тесть’, ‘свекор’, progener ‘отец зятя, сват’ (фактически – ‘тот, кто вместо зятя’) – gener ‘зять’. Ср. к тому же и
возможность присоединения к этой группе слов глагола consociare ‘соединять’ (сюда и consocius ‘соучастник’,
‘помощник’ и др.; относительно «чередования» i – r ср. labium – labrum и т.п.). Вообще же, как кажется, ставить
во времени родственные отношения впереди социальных значит проблему терминов родства заводить в тупик.
С этой точки зрения соотнесение слов сват и свой, конечно, является бессмысленным. Для имени сват, как мы
видим, необходимо искать другие родственные слова, которые объяснили бы его культурную сущность.
Какими же путями в этом случае следует идти? Во-первых, предположив, что имя сват двупримитивно (сва-т;
существительные сватья, сватанье, сватовство и др. это подтверждают), первую его часть можно соотнести с
основой сла- из слать (в ~ л), соответственно, толковать сват как ‘посланник’, ‘переговорщик’, ‘посол’. Весьма
показательно в этом отношении слово сваха – ср. прясть – пряха, растерять – растеряха и *свать (> слать) –
сваха. Во-вторых, можно исходить из иных соображений фонетического плана, обратив внимание при этом на
стык согласных в слове сват. Остановимся на этом подробнее.
Стык согласных – фактор палатализации, поэтому с в сват, вероятно, из х. Ср. укр. свиснути
‘свистнуть’ и ‘ударить’ (як свисне по вуху) и хвиснути ‘ударить’, ‘стегнуть’, русск. свистать и
хвистать/хлестать (очередное номинативное пересечение смыслов ‘рот’ и ‘рука’). Следовательно, сват = хват
‘удалец’, ‘молодец’, опять-таки тот, кто добывает невесту (в том числе – некогда – и посредством воровства,
захвата). Так как хват – из *хут, а хват = сват (ср. укр. хутко и хвацько), можно попробовать связать наше
слово с укр. хутко ‘быстро’. Номинация быстроты связана с ‘рукой’ и ‘молнией-тьмой’ [Луценко 2000; 2005б,
с. 85], т.е. и с этой стороны сват – ‘(ночной) вор’. Но за хват ‘молодец’ может скрываться и какой-либо
этноним (нам известно, что в Адыгее функционирует фамилия Хут; её перевод пока установить не удалось),

5 По В.И.Далю, правда и ‘свидетель как таковой’ (III, 379). ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 14

38
т.е. хватами могли называть представителей какой-либо национальности, которые отличались молодечеством и
которых поэтому приглашали в качестве добытчиков невест. Интересно, что в лингвистических трудах сват,
сватать(ся) всё же соотносятся с хватать, хватить и др. [Трубачёв 1959, с. 143]. Но при этом всё равно
значение ‘свой, близкий человек, сородич’ у сват считается первичным. Весьма сложным путем проводится
мысль о том, что над этим значением вторичные значения якобы «со временем настолько возобладали, что
первичное значение подчас бывает затемнено» [Там же]. Следует отметить, что как в фонетике встречается
редукция, так и в семантике имеют место сохранение и редукции значений, причём редукции вскрывают как
раз первичную семантику. Поскольку и в производных словах, таких, например, как глаголы (ср. сватать,
сосватывать, диал. сосватить ‘свести чету’ и пр.), тоже удерживаются первичные значения, создаётся
впечатление их преобладания, устойчивости. Безусловно, лингвистам необходимо считаться с тем, что
функциональная устойчивость значения – знак его первичности. В разбираемом случае поэтому более
правильным будет следующий вывод: сват исходно не ‘свой, сородич’, а ‘добытчик невесты’.
ТЕРЯТЬ. Сближение этого глагола с тереть, тратить, травить, укр. терти, терлиця ‘мялка’
(П.Я.Черных, Г.П.Цыганенко) и, особенно, конкретные попытки семантически обосновать это сближение не
выглядят убедительно. В частности, П.Я.Черных очевидные параллельные значения – ‘губить’ и ‘утрачивать’
(см. ниже) – связывает отношением производности [Черных 1994, т. II, с. 240], а Г.П.Цыганенко ту же
«процедуру» применяет к не связанным значениям – ‘утаптывать’, ‘лишаться’ и др. [Цыганенко 1989, с. 424-
425]. Всё это означает, что глагол терять пока что «не разгадан». В этом случае очередной раз сказалась узость
представлений этимологов о связях смыслов и о преобразованиях звуков. Терять = ‘каузировать отсутствие’,
идея же отсутствия, как было нами показано в других работах [Луценко 2004б, с. 241], связана с номинацией
‘тьмы’ (ср. укр. чортма < чор-тма). Стало быть, терять можно возвести к примитиву, к которому восходит в
том числе и слово тьма (ту – см. [Луценко 2003, с. 117]). Это вполне удаётся: tu → tha → tra → t’r’a → tьr’a →
t’er’a-tь. Ср. терновник, укр. терен, чешск. tйr ‘дёготь’, těrka ‘растушевка’, утрачивать, утрата и др. Укр.
губити ‘терять’ в свою очередь можно связывать со словом губа ‘рот’ (~ ‘тьма’, ‘смерть’). Cp. также потеря и
пагуба. Слова получают свои оттенки в зависимости от конкретных условий употребления. Как и в терять, в
болг. терам ‘гоню, подгоняю’ обозначена каузация отсутствия, но, так как общий смысловой знаменатель этих
слов лингвистам не ясен, предположение о связи между терять и терам считается недостоверным (Фасмер IV,
50). По той же причине близость между тереть, укр. терти и терять оцениватся только как вероятная,
причём на слова типа стереть, стирать ‘удалить с поверхности’, судя по всему, и такие суждения не
распространяются. Однако ‘тьма’ – номинативный коррелят ‘смерти’, поэтому, помимо терам, с терять
‘лишаться’ отношением родства, безусловно, связаны др.-русск. теряти ‘губить, разорять’, потеряти
‘погубить’, с.-хорв. тjе̏рати ‘забивать’ и др. (ср. Фасмер IV, 50). Cюда, очевидно, можно добавить и
существительное тетеря: …тра → итра → итьря → итеря → тетеря (номинация по цвету оперения или по
‘небу’ ~ ‘тьме’), а также глагол терпеть, который следовало бы понимать буквально как ‘не кричать’ (тер-
петь).

Литература
Абаев 1986: Абаев В.И. Как можно улучшить этимологические словари // Этимология 1984. – М., 1986,
– С. 7-27.
Брицын 1965: Брицын М.А. Из истории восточнославянской лексики. – Киев, 1965. – 160 с.
Булаховский 1949: Булаховский Л.А. Деэтимологизация в русском языке // Труды Института русского
языка. Т. I. – М.; Л., 1949. – С. 147-209.
Варбот 1999: Варбот Ж.Ж. Вокруг славянского гумна // Поэтика. История литературы. Лингвистика.
Сборник к 70-летию Вяч. Вс. Иванова. – М., 1999. – С. 614-618.
Виноградов 1999: Виноградов В.В. История слов. – М., 1999. – 1138 с.
Дегтярёв 1992: Дегтярёв В.И. Слав.*MĘSO – *MĘSA // Этимология 1988-1990. – М., 1992. – С. 99-108.
СУEМ І-ІV: Етимологічний словник української мови. – Т. 1-й. – Київ, 1982. – 632 с.; Т. 2-й. – Київ,
1985. – 571 с.; Т. 3-й. – Київ, 1989. – 551 с.; Т. 4-й. – Київ, 2004. – 655 с.
Казаков 2003: Казаков В.С. Именослов. Словарь славянских имён и прозвищ. – М.; Калуга, 2003, –
240 с.
Классен 2005: Классен Е.И. Древнейшая история славян и славяно-руссов. Вып. 1-3. – 2-е изд. – М.,
2005. – 320 с.
Колесов 2004: Колесов В.В. Язык и ментальность. – СПб., 2004. – 240 с.
КЭСРЯ 1971: Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь
русского языка. – М., 1971. – 542 с.
Луценко 1997: Луценко Н.А. Из записок по диахронической семантике: „тишина” // Теоретическая и
прикладная семантика. Парадигматика и синтагматика языковых единиц. – Краснодар, 1997. – С. 17-26.
Луценко 2000: Луценко Н.А. Из записок по диахронической семантике: „быстрота” // Лінгвістичні
студії. Вип. 6. – Донецьк, 2000. – С.68-72. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

39
Луценко 2003: Луценко Н.А. Введение в лингвистику слова. – Горловка: Изд-во ГГПИИЯ, 2003. –
142 с.
Луценко 2004а: Луценко М.О. Етимологічні спостереження // Функціонально-комунікативні аспекти
граматики і тексту. Зб. наукових праць, присвячений ювілею А.П.Загнітка. – Донецьк, 2004. – С. 224-230.
Луценко 2004б: Луценко Н.А. Жизнь на севере в отражении языковых явлений // Филологические
исследования. Вып. 6. – Донецк: Юго-Восток, 2004. – С. 234-250.
Луценко 2004в: Луценко Н.А. О природе флексии // Лінгвістичні студії. Збірн. наук. пр. Вип. 12. –
Донецьк: ДонНУ, 2004. – С. 20-28.
Луценко 2004г: Луценко Н.А. Этимологическая смесь // Филологические исследования. Вып. VII. –
Донецк: Юго-Восток, 2004. – С. 235-248.
Луценко 2005а: Луценко Н.А. Стилистический анализ и этимология // Проблеми загальної,
германської, романської та слов’янської стилістики. Матеріали ІІ міжнародної науково-практичної конференції.
Том 1. – Горлівка, 2005. – С. 135-139.
Луценко 2005б: Луценко Н.А. Является ли имя церковь германизмом? // Studia germanica et romanica:
Іноземні мови. Зарубіжна література. Методика викладання. – Донецьк, 2005. – Том 2. – № 2. – С. 79-88.
Мареш 1961: Мареш В.Ф. Славянское ВДОВА – ВДОВИЦА // Вопросы славянского языкознания. Вып.
5. – М., 1961. – С. 138-148.
Марр 1934: Марр Н.Я. Избранные работы. Т. 3-й. – М.; Л., 1934. – 423 с.
Марр 1936: Марр Н.Я. Избранные работы. Т. 2-й. – Л., 1936. – 523 с.
Ондруш 1986: Ондруш Ш. Семантическая мотивация основных терминов права и торговли у славян и
индоевропейцев // Этимология 1984. – М., 1986. – С. 176-181.
Откупщиков 2001: Откупщиков Ю.В. Очерки по этимологии. – СПб., 2001. – 480 с.
Погодин 1903: Погодин А.Л. Следы корней-основ в славянских языках. – Варшава, 1903. – VIII, 312 c.
Славяне и Русь 1999: Славяне и Русь: проблемы и идеи. Концепции, рождённые трёхвековой
полемикой, в хрестоматийном изложении. Сост. А.Кузьмин. – М., 1999. – 488 с.
Суперанская 1998: Суперанская А. Словарь русских личных имён. – М., 1998. – 528 с.
Трубачев 1959: Трубачев О.Н. История славянских терминов родства и некоторых древнейших
терминов общественного строя. – М., 1959. – 212 с.
Цыганенко 1989: Цыганенко Г.П. Этимологический словарь русского языка. – Киев, 1989. – 511 с.
Черных 1994: Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2-х тт.
– М., 1994. – Т. I. – 623 c. – T. II. – 560 c.
Шульгач 1997: Шульгач В.П. До семантики й структури псл.*kustъ // Ономастика та етимологiя. Зб.
наукових праць на честь 65-рiччя I.M.Желєзняк. – Київ, 1997. – С. 253-256.
ЭСРЯ 1973: Этимологический словарь русского языка. Том I. Вып. 5. Под ред. Н.М.Шанского. – М.,
1973. – 304 с.
ЭССЯ 1987: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 13.
– М., 1987. – 286 с.
Šaur 1975: Šaur Vl. Etymologie slovanskэch přibuzenskэch termнnů. – Praha: Akademia, 1975. – 95 s.

The article provides the reader with the author’s etymological observations. The story is based on overcoming
the conservatism of traditional etymology. The author makse use of new ideas relating to the organization of the
semantic structure of the language as well as tendencies of the development of vowel and consonant sounds. The word
as such, is understood as the result of a predicative act, as a bearer of implicit predicativity.
Keywords: lexical etymology, sound transitions, semantic paradigms, predicative nature of the word.
Надійшла до редакції 17 серпня 2005 року.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.