Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

Николай Луценко — ЭТИМОЛОГИЧЕСКИЕ ВЕРСИИ

У статті автор продовжує знайомити читача зі своїми етимологічними спостереженнями. Виклад
базується на подоланні консерватизму традиційної етимології. Використовуються нові ідеї, що стосуються
семантичної сторони мови, а також тенденцій розвитку голосних і приголосних звуків. Слово як таке
тлумачиться як результат предикативного акту, носій прихованої предикативності.
Ключові слова: лексична етимологія, звукові переходи, семантичні парадигми, предикативна природа
слова.

Предлагаемая статья – попытка продемонстрировать новые приёмы историко-этимологического
изучения слов. Соответствующие приёмы и принципы ориентированы прежде всего на идею предикативности
слова. Читателю предлагается встреча с нетрадиционными толкованиями слов и (отчасти) идиом, что, в
сущности, может быть интересно не только специалистам, но и просто любителям языка. Подчеркнем, что нас
ни в коей мере не может устроить положение, когда анализ слова сводится к построению праязыкового
прототипа (корня) с тем же или близким значением. Так, русское слово волосы не может быть связано с
индоевропейским корнем *ŭel- ‘рвать’ [Маковский 2007, с. 50], поскольку и всё сочетание -оло-, и плавный л,
будучи в этом имени вторичными, его происхождение не определяют1. С реальным подле, соотв., со сдвигом
‘рядоположенность’ > ‘тождество’, а не с придуманным индоевропейским *dhel- ‘гореть’ [Там же, с. 49]
соотносится прилагательное подлинный. Др.-верхн.-нем. glau, др.-англ. glйaw, др.-сакс. glau ‘умный’ не
восходят к герм. *γlaww- [Задорожний 1960, с. 32], а являются ситуативным переводом слав. глава. В
славянской этимологии, уступая мнению тянущих одеяло на себя германских лингвистов, как правило, в ранг
праформ возводят аналоги вторичных рефлексов славянских слов, не отвечающие типологическим критериям
первичности – ни в фонетике, ни в семантике (напр., *orb/ъ вм. rab/ъ т.п.). Удовлетворяться такого рода
отсылками в качестве объяснения происхождения слов – это примерно то же, что довольствоваться
утверждением, что детей приносят аисты или же их находят в капусте. Очевидно, что в этих, так называемых
сравнительно-исторических штудиях нет ни капли исторического. Было бы несерьёзно и в ХХI веке делать вид,
что подобная филологическая мифология заслуживает звания науки. Заметки, составившие содержание статьи,
в основной своей части являются реализацией установок авторского «Введения в лингвистику слова» [Луценко
2003], поскольку в них отражаются те же представления о слове вообще, о фонетических и семантических
изменениях слов, о сущности сочетаемости и т.д. Из-за недостатка места повторять все эти сведения в
настоящей работе было бы нецелесообразно. Как и предыдущие наши публикации по истории слов,
предлагаемая статья показывает, сколь полезны выводы и обобщения, которые может дать опыт
этимологических этюдов, внешне не связанных и к тому же критичных к традиции.
БЛОХА. Для многих исследователей-славистов слово блоха оказалось интересным прежде всего с
точки зрения развития тех или иных идей, касающихся фонетических преобразований. М.Рудницкий,
например, в 1915 году, на основе польского примера, до того отмеченного И.А.Бодуэном де Куртенэ, płcha
> pchła, попытался построить общую теорию метатезы [Rudnicki 1915]. По Рудницкому, преобразование płcha в
pchła связано с ликвидацией побочного слога, соответственно, метатеза как таковая является результатом
ассимилятивного упорядочения звукового строения слова (pch- – группа из шумных, -ła – группа из звучных
элементов), а не проявлением тенденции к сбережению энергии. Другое толкование pchła в пространном
примечании к статье М.Рудницкого предложил Я.Розвадовский [Rudnicki 1915, s. 266-267]. Дополнительные
аргументы в поддержку своей точки зрения, касающейся сущности метатезы, М.Рудницкий по этическим
соображениям опубликовал лишь через 57 лет – в 1972 году! [Rudnicki 1972]. При этом ни Розвадовский, ни
Рудницкий ни словечка не сказали о семантике обсуждаемого слова: для них, как и множества других
лингвистов, ‘блоха’ так и осталась ‘блохой’. Даже П.Я.Черных в своём словаре, вопреки принятой им практике,
в этом случае «старшее значение» не отмечает [Черных 1994, т. I, с. 96]. Между тем, несмотря на многообразие
фонетических реализаций смысла ‘блоха’ по славянским языкам, вопрос о родстве слова блоха с другими
словами остаётся достаточно важным. Уточнение фонетической истории слова блоха, очевидно, должно быть
подчинено как раз решению данного вопроса. По своему характеру высказанные ниже суждения в
значительной степени определяются этим тезисом. Семантически блоха как «кусачее» насекомое, с одной
стороны, может соотноситься со средствами обозначения ‘рта’ (и, соответственно, в силу пучковой связи
значений, также средствами репрезентации ‘руки’). С другой стороны, по пространству своего обитания ‘блоха’

1 Ср. такие родственные с именем волосы лексемы, как свисать, висеть, верх, ворса и др.
© Луценко М.О., 2008 ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 16

12
= ‘верх’, ‘поверхность’, ‘покров’, ‘волос’, ‘шерсть’ (и, стало быть, ‘тьма’). Фонетически имя блоха можно
связать в первую очередь с жарг. бухбть ‘пить’ (< ‘рот’; ср. с.-хорв. буха ‘блоха’), бэхать ‘стучать, бить’
(< ‘рука’). Вполне можно полагать, что у в буха- – вставка, ха же – из г[h]а, типичного рефлекса у. Это значит,
что основа буха- (как и слово блоха) восходит к примитиву бу ‘тьма’ (~‘верх’ и т.п.), наличному в диал. бухмара
‘мгла’, булга ‘тревога, беспокойство’ (<‘тьма’; бу > бг[h]а > бха [> н.-луж. pcha, bcha ‘блоха’ и т.п.] > буха
[> бваха > блаха ~ блоха]) и др. (см. уже опубликованный этюд о частице бы [Луценко 2006, с. 64]). Но бу в
свою очередь можно рассматривать как усиление ву, что позволяет нам, кроме того, указать на следующее:
1) на родство слов блоха и вошь (ву > вг[h]а > вха > вш’а > вошь), укр. вухо; 2) на родство слов блоха и верх
(…вха > в-ха > вг[h]-ха > вр’ха > верха > верх; фонетические разъяснения см. в других этюдах – о словах серп,
серьга и пр.); 3) на родство существительного блоха и прилагательных (укр.) волохатий, (русск.) волосатый и
др. Можно поставить вопрос: почему в диалектах одного языка и, тем более, в разных славянских языках
представлены совершенно различные по фонетике репрезентации смысла ‘блоха’? На наш взгляд, дело
заключается в том, что в разных местах были избраны различные пути фонетического преобразования
исходного примитива. В частности, существенно отличающиеся от русск. блоха, с.-хорв. буха и т.д. польск.
błcha, а также płcha, давшее pchła [Rudnicki 1972, s. 69], слвц. blcha, чешск. blecha и под. следует рассматривать
как имеющие особую звуковую историю – связанную с тенденцией к разделению стыка согласных, с
дальнейшим последовательным заполнением щели (в этом случае – под воздействием начального губного)
губной субстанцией (w), слоговым плавным (w > ł, l) и развитием переднего гласного или гласных по соседству
с плавным (pcha > p-cha > pw-cha > płcha; bcha > b-cha > bw-cha > błcha ~ blcha > blecha). Точно так же, но без
перехода h > ch, возникли родственные с чешск. blecha и пр. болг. белег ‘знак, отметина’ (< ‘точка’ < ‘блоха’ ||
< белега), бележка ‘заметка’, ‘замечание’ и под. «Втискивать» в один, так сказать, постпримитивный прототип
все славянские варианты обозначения ‘блохи’ неверно.
БОЛЬ. Вместо малоубедительного постулата о производстве боль от болеть [ЭСРЯ 1965, с. 159] может
быть предложено другое объяснение происхождения слова боль – связанное с восстановлением
фонологической структуры ряда родственных с нашим именем слов, аккумулировавшей одновременно и
прошлые утраты, и перспективы фонетического развития. Ситуативно боль – результат удара, поэтому есть
основания для сопоставления боль и бить. Опыт выполнения других этюдов (см. ниже – о др.-русск. дьние)
показывает, что фонологически би- = бЕйи- (здесь Е – абстрактный непроявленный гласный переднего ряда).
Субституция и абстрактным гласным с нулевой реализацией в бЕйи даёт императив бей (|бЕйЕ| < |бЕйи|). Но,
как свидетельствуют формы типа краёв, й синтагматически ведёт себя как твёрдый (ср. путей). С другой
стороны, абстрактные гласные – существенный фактор выравнивания тембровой конфигурации частей слова
(ср. печеть |печЕтЕ| > печет |печЕтО| > печёт |печОтО|; О – абстрактный, проявленный или непроявленный,
гласный непереднего ряда). Отмеченными факторами обусловлен, надо полагать, сдвиг бей > бой (|бЕйЕ| >
|бЕйО| > |бОйО|; ср. пей и водо-пой). Снятие неопределённости относительно тембра конечного согласного или
же иное преимущество л’ перед й (например, сходство с в’), далее, привело к замене одного звука другим (бой >
боль). Примерно такие же фонетико-фонологические реляции представляет ряд пи-ть – пей – блр. диал. пель
‘болото’, укр. пель-ка ‘рот’, ‘горло’. Боль – продукт воздействия, следовательно, была названа по ‘руке’, чьё
обозначение шифрует глагол бить (ср. лат. bi- ‘дважды’ || < ‘рука’ [Марр 1934, с. 259]).
ГОРА. А.С.Шишков считал родственными слова гора и город («…ибо первые укрепления или
строения делались на высоких местах, на горах, чтобы трудно было взойти неприятелям и удобнее от них
обороняться» [Шишков 2002, с. 71]). В советское время, правда, исходя из совсем других соображений, о
родстве слов гора и город писал А.А.Нагаев [Нагаев 1962, с. 187]. Согласимся с тем, что интуиция
исследователей в этом случае верна. Что из этого следует? Поскольку слово город (град; см. ниже) скрыто
отсылает к ‘воде’ ~ ‘берегу’, это значит для нас то, что и гора была названа по ‘воде’ ~ ‘берегу’ (ср. брег и нем.
Berg ‘гора’; как славянское заимствование, возможно, результат неточного, ситуативного перевода какого-либо
славянского слова [ср. верх, перх ‘перхоть’, брег и пр.], имя Berg немецкими этимологами не рассматривается).
Фонетически, следовательно, имя гора можно попытаться соотнести с примитивом ву ‘вода’ (= коми, удмурт. ву
‘вода’). Соответственно, происхождение субстантива гора нужно будет соотносить с тем языком, где он
фунционирует в том числе и в значении ‘берег’. Как свидетельствует общеславянский обзор значений слова
гора, представленный в [ЭССЯ 1980, с. 29], это может быть только русский язык, отразивший упомянутое
значение ещё в летописных текстах. Конкретно преобразование ву в гора можно описать так: ву > вг[h]а > уга
> ура > г[h]ара ~ гора. Ранее уже шла речь о том, что слово ура надлежит переводить как ‘победа’ [Луценко
2003, с. 107]. В свою очередь одержать победу по-украински будет взяти гору. Содержательное соответствие
слов гора и ура показывает, что и в её фонетической части представленная этимология верна. Ясно также, что
говорить об особом, праславянском, существовании слова гора, ошибочно.
ГОРОХ. Весьма сложно согласиться с тем, что легко развариваемый горох некогда перед варкой
специально тёрли, соотв., принять то, что само слово горох значит ‘тёртый’ [ЭСРЯ 1972, с. 142; ЭССЯ 1980,
с. 45]. Как показывает ряд ухать, ухнуть – разг. гахать, гахнуть – трахать, трахнуть (здесь на месте
технического взрывного t вполне мог стоять и другой взрывной – g, k, p и пр.; ср. крохи, прах и т.п.), горох,
скорее, = ‘разбитый’, ‘раздробленный’. Однако этот же ряд намекает на ещё одну версию – на то, что горох,
возможно, был назван по сходству разделённых половинок стручка с ушами (стало быть, буквально ‘горох’ = Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

13
‘ухо’; фонетически: ухо [~ уха] > г[h]аха > г[g]раха > грах [ср. болг. грах и др.] > горох). Полабское gorch
‘горох’, поскольку указывает на связь между словами горох и горшок (…г[g]раха > горха [~ горша > горош-]
> горх ~ горш-), эту версию великолепным образом подтверждает. Получается, что формальное сходство между
словами горох и горшок не случайно: горох назван так потому, что его стручок, целый или разделённый на
половинки, напоминает ухо, горшок же поименован по такой его особенности, как ручка (или ручки) в форме
уха. Из касающихся фонетической истории слова горох суждений следует: обозначающие горох слова с
начальным невзрывным согласным (чешск. hrбch, слвц. hrach, н.-луж. hroch и под.) – безусловные
заимствования из других славянских языков. ГРАД. В текстах, отличающихся возвышенностью, текстах
философски-идеологических, отчасти религиозных, слово град употребляется как синоним к слову страна. Ср.:
Эти апокалиптические, пророчественные ожидания находятся в противоречии с тем чувством, что русские
уже град свой имеют и что град этот – «святая Русь» (Н.А.Бердяев). Так как семантически ‘страна’ =
‘сторона’ (в слове сторона имеем Ф2 + З1, т.е. вторичную форму и первичное значение), а ‘сторона’ = ‘берег’ и,
в прототипе, ‘вода’ ~ ‘река’, субстантив град можно и нужно этимологизировать иначе, чем принято
(< ‘ограда’, ‘забор’). Есть основания полагать, что свою функцию (естественной) ограды ‘вода’ ~ ‘река’ вместе
со своим именем передала искусственному аналогу, название которого со временем действительно стало
названием ‘града’. Типологически ср. гидроним Вора (бассейн Оки) и др.-русск. вора: α) ‘ограда, забор,
преграда’; β) ‘огороженное или окопанное место’ (Срезн. I, 305). Сказанное означает, что слово град возможно
соотносить с русск. уд ‘часть тела’, ‘член’ (~ ‘рука’ || < ‘берег’ < ‘вода’ ~ ‘река’), вода (< уда ~ вда || < ву), лат.
udus ‘мокрый, влажный, сырой’, udare ‘намачивать’ и др. и в целом с примитивом ву ‘вода’. При этом
фонетическое развитие от уд к град следует связывать: 1) с переходом у > г[h]a (уд > г[h]ад; гады –
протяжённые «объекты», поэтому на них тоже перешло именование ‘воды’ ~ ‘реки’); 2) с усилением г[h] в
гр[gr], где г[g], собственно, технический смычный, обеспечивший тот уровень артикуляционной энергии,
который некогда был необходим для произнесения вибранта р (…had > grad/град; см. этюд об имени труд
[Луценко 2007, с. 181-182]). Любопытно, что А.С.Шишков, ориентируясь на единство функции
соответствующих «предметов», во-первых, отметил смысловое пересечение имён ограда и стража
(«…стража есть некоторым образом ограда, и ограда есть некоторым образом стража…» [Шишков 2002, с.
184]), во-вторых, указал на возможность тождества франц. garde ‘стража’, ‘гвардия’ с русск. град
(«…смежность понятий между словами град и стража могла французу дать мысль под славенским град,
измененным в garde, разуметь стражу…» [Там же, с. 185]). Оба наблюдения исследователя, без сомнения,
верны. Более того, и слова град и стража в русском языке могут быть рассмотрены как фонетические
содериваты (с- в стража = s-mobile; функционально tr = gr; ž < h, a d – субститут h || ву > вг[h]а > вжа > ужа
[> уж] > г[h]ажа > тража > стража). Но важно подчеркнуть здесь другое: слово град является не просто
общеславянским, а именно русским по происхождению, поскольку: а) только для русского языка
устанавливается корреляция между уд, град, вода и т.п. и удмурт., коми-перм. ву ‘вода’ (ву > вг[h]а > вда > уда
> уд и т.д.); б) естественно развиваясь, в русском языке оно дошло до формы город; в) только в русском языке в
форме город начальный согласный – смычный. Имея то же происхождение, иной аспект представления воды
отражает имя град ‘осадки в виде округлых частичек льда’.
Др.-русск. ДЬНИЕ. Лексикализованную форму дьние (дьни~, дьнье) ‘дни’, ‘пора’ приводит в своём
словаре И.И.Срезневский: Егда же исплънишася дьние родити… (Панд. Ант. XI в. – Срезн. I, 770). Она
интересна тем, что иллюстрирует некоторые особенности действия «правила еров» – абстрактных гласных
(О, Е). Абстрактный гласный, скрыто участвуя в организации речи, поверхностно проявляется лишь тогда,
когда за ним следует другой абстрактный гласный, в иных случаях он существует как невыявленная
фонологическая абстракция: турОк-у – турОк-О [Халле 1995, с. 144]. Рассмотрев с этой точки зрения,
например, форму детей (< дети), мы обнаружим, что так называемая мягкость фонологически равна j или ĭ
(~ jĭ?), соответственно, влияет на линейное распределение еров в межконсонантных позициях: детЕйЕ < детЕйи
(= дети; как видим, фонологически i = ji). С другой стороны, как свидетельствуют реляции домовь – домови,
дhть – дhти, j/ĭ способен поверхностно проявляться как i (видимо, благодаря „ощущению” близлежащей
позиции Е, Ej > i). При этом важно, собственно, не фонетическое, а фонологическое присутствие j/ĭ в
синтагматике речи – ср. дhти (= дhтЕjи) > дhтїи (Срезн. I, 799). По-видимому, такое же проявление Еj/ĭ как i
имело место при возникновении формы *днии, которую писец счёл нужным записать не с -ии, а с -ие: дни
(днЕjи) > днии > дьние (ь в дьние из дьнь = дЕнЕ). Аналогичное объяснение могли бы получить и другие
слова и формы – ср. более (боле), менее (мене, диал. мень), далее (укр. далi), др.-русск. три~ (три) и т.п.
Др.-русск. дновъ (днОвО), очевидно, из *дны (днОвы || ~ *дьны, ср. дьнъ = дЕнО; см. укр. ден-ний),
показывает, что фонологически ы = вы.
ЖЕРЛО. По исходной номинации жерло, безусловно, – ‘рот’ (ср. [Луценко 2004, с. 239]). Значение
‘рот’ в связи с примитивом г[h]у проявляет фразеологизм ни гугу (см. публикуемые отдельно этюды о словах
хула, зиять). К этому гу и необходимо возводить слово жерло, отметив в качестве главного преобразования
между гу и жерло разделение консонантного стыка (после переходов г[h]у > гва > гла > ж’ла) и заполнение
щели придыханием. Как и в других случаях, придыхание было усилено в р, стыковая мягкость вокализована
(ж’ла > ж’-ла > ж’-h-ла > ж’рла > жерла), а лексическое значение имени согласовано с его грамматическим
значением рода (жерла > жерло). Отмеченный порядок преобразований, разумеется, условен – судя по словам ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 16

14
гирло, жертва и под., изменения г > ж, в > л могли составить и конечную стадию формирования нашей
лексемы. Хотя глагол жрать тоже восходит к гу ‘рот’ (г[h]у > гга > ж’га > ж’ра > жра-ть), говорить о
словообразовательном производстве жерло от жрать [Варбот 1967, с. 71] не приходится. И ещё об одном.
Данные здесь и в других местах пояснения показывают: постулирование в таких случаях, как жерло, горло,
сало и т.д., в качестве исходной формы с d неверно.
КИДАТЬ. Представленность у иноязычных славянских соответствий к русск. кидать различных
значений – ‘рвать’ (с.-хорв. кидати), ‘вытрясывать’ (н.-луж. kidaś), ‘трясти’ (укр. диал. кидбти) и др. – при
наличии в их числе таких, что отображают идею ‘воды’ (ср. болг. кидам ‘марать, грязнить каплями’ и пр.),
позволяет в качестве прототипных по отношению к указанному глаголу рассматривать обозначения ‘воды’ ~
‘реки’ ~ ‘берега’ (> ‘рука’ > ‘кидать’). Отмеченные и другие расхождения в значениях, однако, указывают на
внешнее взаимодействие (заимствование), в лучшем случае – на параллельное образование глаголов, а не
развитие во времени единой пралексемы (*kydati – [ЭССЯ 1987, с. 252]). В русском языке близкие лексические
аналоги к кидать надлежит возводить к примитиву ку ‘вода’ (ср. ст.-укр. ку ‘к’, польск. ku ‘то же’ и др. < ‘рука’
|| < ‘берег’ ~ ‘река’ ~ ‘вода’), предполагая при этом историческое проявление: 1) субституций (h > d, t);
2) преобразований h вследствие мягкости стыка (палатализаций); 3) вокализации стыковых призвуков.
Конкретно сдвиг от ку к кида-ть можно представить следующим образом: ку > кг[h]а > кда (~ кдя) > кьда >
кида-ть. Стадию кг[h]а при этом отражают следующие русские гидронимные названия: Кза (река; h > z
вследствие мягкости стыка), Кежа[лей] (река; палатализация + вокализация стыка), Кера (река; h > r +
вокализация стыка; ср. жарг. кирять ‘пить’, керя ‘друг’ [< ‘рука’] и под.), Кежалка (река; ср. диал. кижа ‘снег’
|| < ‘вода’) и т.д. Стадию кда тоже представляют гидронимы и, кроме них, другие слова: Кад [~ Кадь] (река; кда
> кад; кдя > кадь), Кадной (овраг), Каданок (болото), диал. каточина ‘трясина’, када ‘кадка’ (аналог водоёма),
катить (по ‘воде’), укр. кат ‘палач’ (по ‘руке’; см. уже опубликованный этюд о слове палач) и т.д. Сюда и
ориентированные на пространственную и понятийную «конфигурацию» реки местоимения и местоименные
наречия: русск. кто, чешск. kdo, слвн. kdу и под., русск. куда, каждый, когда, диал. ковда, покуда, разг.
покеда[ва] и др. От кда же можно «дойти» до имени колода *‘вода’ (кда > куда > квада > клада > колода), от
которого образовано слово колодец (о сомнениях в том, что исходно колода = ‘бревно’, см. [Лагутина 2004,
с. 108]), глаголов (русск.) колотить, (укр.) колотитися и т.д. Наконец, стадию кида эксплицируют слова:
Кидское (озеро), Кита (река), Кидосольское (болото), Кедоновка (река; ср. жарг. закидон и пр.), скитаться,
чешск. skytati ‘давать, предоставлять’ (< ‘рука’), др.-в.-нем. scif ‘корабль’ (< ‘вода’; f < th), русск. диал. кита
‘мокрый снег’, кидь ‘свежевыпавший снег’ и др. В древности река с её течением определяла маршрут
движения, «вела», посему отнесём сюда и (с гиперхарактеризацией k > g, указывающей на заимствование) голл.
gids ‘проводник’, ‘вождь’, ‘путеводитель’, итал. guida ‘проводник’, ‘руководитель’, ‘указатель’, франц. guide
‘проводник’, ‘путеводитель’2; ср. франц. guider ‘направлять’, ‘вести’, итал. guidare ‘провожать’, ‘указывать’ и
голл. gieten ‘лить, наливать’ и др. Церковнославянское кыдати или отражает межъязыковые тембровые
различия (кидати > кыдати; то же происходит при заимствовании слов из русского языка в украинский), или
вообще происходит от куда- (у > ы), а не от кда-. Последнее означало бы, что кидать и кыдати имеют
различные истории. На наш взгляд, приведенные факты, число которых может быть умножено, – достаточное
подтверждение предложенного объяснения происхождения глагола кидать. Постулируемые этимологами так
называемые индоевропейские сближения, равно как возведение самого глагола кидать к и.-е. *keud- и др.
[ЭССЯ 1987, с. 253], ввиду сказанного следует отклонить.
ЛИЦЕМЕР. С получившей распространение семантической реконструкцией, лицемер – ‘меняющий
лицо’ [ЭССЯ 1988, с. 79; ЭСРЯ 1999, с. 131; Березович 2000, с. 90], очевидно, можно согласиться.
Неприемлемой, однако, является формальная сторона этой этимологии – возведение лексемы лицемер к
*лицемhнъ // *lice-měnъ (< *měniti). На наш взгляд, существует возможность объяснить наше слово исходя из
него самого. В части -мер следует предполагать название предмета, бытие которого состоит в том, что он
постоянно изменяется, и который одновременно некогда мог быть использован, благодаря наглядным
качествам своей изменяемости, для измерения чего-либо. Название этого предмета, не без участия формы
мужского рода, вероятно, сначала стало носителем функциональной семантики ‘изменяющий(ся)’, затем –
эксплицировать смысл ‘меряющий’. Первое значение удержалось, как можно думать, в слове лицемер; второе
представляют именования некоторых профессий и названия приборов (землемер, холстомер, солемер, шагомер
и т.д.). Нам остаётся определить указанный предмет. Нет сомнения в том, что это луна, ибо луна: 1) то, что
постоянно (со строгой периодичностью) изменяется; 2) то, что издавна используется для измерения времени.
Понятно, что луна как часть целого была названа по ‘верху’ ~ ‘небу’ ~ ‘тьме’. Одно из названий тьмы в русском
языке – мга (< му). От него, как было показано (см. опубликованный в другом месте этюд о слове Владимир),
несложно «дойти» до мера и -мер (мг[h]a > мра > мьра > мера ~ -мер). От прототипа же имени мга, му, что
важно и показательно, происходят основы меня- (менять; му > мна > мня > мьня > меня-) и меся- (месяц;
му > мг[h]a > мха > мься > меся-), а также слово мена (см. о нём в этюде о слове мзда [Луценко 2006, с. 69]).

2 Стало быть, гид – обратное заимствование. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

15
Кроме слов на -мер, намёк на номинативное взаимодействие идей мены и меры содержит выражение мериться
силой. Мериться силой – это, по сути, меняться (обмениваться) силой.
ЛОЗА. Кажущаяся возможной прямая связь имени лоза с лаз, лазить, лезть [ЭСРЯ 1999, с. 155], тем
более – определение слова лоза как «в общем регулярного именного производного с корневым -о-вокализмом
от глагола *lezti» [ЭССЯ 1990, с. 119] никакой исторической лингвистической действительности не
соответствуют. На самом деле лоза (как ‘ивовый кустарник’ – наиболее вероятное исходное значение), подобно
иве, ольхе, вербе, своё именование получила по ‘воде’ [Луценко 2006, с. 65, 67]. И так как ‘вода’ ~ ‘река’ также
– номинативный прототип обозначений протяжённых предметов (ср. гидронимы Вора, Вага, Вожа и др.
[< ‘вода’; см. Луценко 2007, с. 179] и русск. свора, др.-русск. вервь, лат. оrа ‘канат [якорный]’, лит. vorа
‘вереница’ и др.), закономерным является перенос названия лоза на ‘виноградную лозу’, ‘плеть тыквы, дыни и
т.д.’, ‘ползущий куст’, ‘длинный гибкий стебель’, ‘побег’, ‘род, потомство’ (продолжается во времени) [БЕР
1986, с. 457] и пр. Как и указанные выше гидронимы и соответствия к ним, фонетически имя лоза легко
возводится к уже известному нам примитиву ву ‘вода’: ву > вг[h]а > вза (> воз = ‘вода, которая везёт’) > лза (=
польск. łza ‘слеза’) > лоз > лоза. Сюда и укр. сльоза, русск. слеза и под. (вопреки Н.Я.Марру, ‘слеза’ не ‘вода
глаза’, а просто ‘вода’). Номинативную связь слова лоза с ‘водой’ подтверждают глаголы (чешск.) loziti
‘скитаться’, (слвц.) lozit’ ‘шляться, бродить’, ‘мотаться’ (см. этюд о слове шляться [Луценко 2007, с. 183-184]).
Сюда, очевидно, и русск. разг. лазить ‘болтаться’, ‘шляться’ (где ты лазишь?), однако говорить о наличии
непосредственной номинативной и, тем более, словообразовательной связи между лоза и лазить, опираясь на
данный факт, было бы большой натяжкой. Неверно личное имя Лоза «переводить» как ‘лоза’ [Баженова 2006,
с. 254]; оно значило, скорее всего, ‘сын’, ‘отпрыск’, ‘потомок’.
ЛУГАНЬ. Название реки Лугань, по которой поименован г. Луганск, В.А.Никоновым
предположительно семантизировано как ‘луговая’ [Никонов 1966, с. 242]. Это мнение лингвистами отклоняется
(«Носителем такого значения могло быть только топонимное прилагательное») – при том, что одновременно
для гидронима Лугань мотивационная связь со словом луг признаётся: «Как хороним – название пространства,
которое мотивировалось апеллятивом луг…, возникло имя правого притока Северского Донца в его среднем
течении – Лугань» [Отин 2005, с. 233-234]. Ср.: «Город Луганск… – по названию реки, которая имеет широкую
луговую пойму (название реки – от луг)» [Коваль 2001, с. 28]. Как нам кажется, предполагать перенос хороним
→ гидроним в этом случае не обязательно – хотя бы ввиду возможности номинации ‘луга’ по ‘воде’ ~ ‘реке’ ~
‘берегу’ (ср. гидронимы Луга, Луг, Лух и др.). Кроме того, и это, пожалуй, самое важное, луг как ‘травяной
массив’ = ‘покров’; аналогичное функциональное осмысление, как показывают наблюдения, получала также
‘вода’. Это значит, что гидроним Лугань и топонимы с названием Лугань [Отин 2005, с. 233], скорее всего,
возникли параллельно: гидроним получил название по ‘воде’, топонимы – по ‘лугу’ как характеристической
особенности местности (ср. в древности Лужьское село – Летоп. Авраамки, стлб. 130). При этом, как будет
видно, содержательная двойственность свойственна не только «корню» луг-, но и «суффиксу» -ань. Получается,
что гидроним или топоним Лугань – это не соединение корня и суффикса, а предикативная структура,
(равноправные) компоненты которой представляют соотносительные содержания (конечно, было бы нелогично
говорить о суффиксе со значением ‘вода’ или ‘местность, покрытая травой’). Покажем сначала, что часть Луг- в
Лугань можно рассматривать как репрезентант значения ‘вода’. Фонетически Луг- легко связывается с удмурт.
ву ‘вода’ (к этому слову-примитиву, с учётом субституции h – d, кстати, восходит слово вода – см. этюд о
др.-русск. Овла, Вожа [Луценко 2007, с. 179-180]): ву > вг[h]а > лга > луга > луг (мужской род – средство
«преодоления» семантики собирательности). Конкретно идею покрова представляют такие, находящиеся в
различной степени смысловой и фонетической близости со словами вода и луг, лексемы, как лёд, слюда, укр.
полуда ‘бельмо’, ‘пелена’, ‘слой олова’, слюна, лгать и под. Отметим, что первоначально луг получил
номинацию ‘воды’ или просто как затопленный берег (часть целого), или же его назвали по ‘воде’ как по тому,
что выделяло это территориальное пространство с травяным покрытием на фоне других, подобных. Однако,
очевидно, параллелизация мотивов номинации обусловила тот факт, что аспект ‘воды’ из содержания слова луг
постепенно был устранён. Важно, что подобное раздвоение не только оказалось возможным, но и
реализовалось и для части -ань. Как показывают соотношения Березань – Березня, Любань – Любня, Прудань –
Прудня и др., -ань – из -ня. Мягкость в пределах форманта -ня сигнализирует о прежнем стыке согласных,
соотв., о поглощении йота, в который, опять-таки на консонантном стыке, переходил в. Стало быть, -ня – из нва
(< ну < му || > мва > мла ‘тьма’ ~ ‘покров’). От этого нва в значении ‘вода’ – гидронимы Нева, Нея и др. (нва >
ньва > Нева; …ньва > ньjа > Нея), в значении ‘пространство, покрытое травой’ (вторичном) – слово нива
(…ньва > нива). Таким образом, слово Лугань, причём в обеих своих частях, как и большинство других
гидронимов, является репрезентантом значения ‘вода’. Напрямую со смыслами ‘луг’, ‘луговой’ разбираемый
гидроним не связан.
ЛУЖА. Нельзя согласиться ни с тем, что имя лужа представляет собой «название по цвету»
(< ‘тёмный’ [ЭССЯ 1990, с. 218]), ни с тем, что оно образовано посредством суффикса -j- от *luga ‘лужа,
болото’ [ЭСРЯ 1999, с. 184]. Поскольку слово лужа является деривационной основой целого ряда гидронимов
[Шульгач 1998, с. 165-166], в качестве его прототипа может рассматриваться известный нам примитив ву
‘вода’, сохранившийся (как лексема), в частности, в удмуртском и коми-пермяцком языках. Собственно, и
функциональные особенности употребления слова лужа (натекла лужа, на дороге лужи [не лужи воды] и т.п.), ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 16

16
и отмеченные для различных местностей оттенки его значения (‘озерко’, ‘мокрое место’ и др.) указывают на
первичную семантику ‘вода’. Конкретно преобразование примитива ву в слово лужа нужно связывать: 1) со
сдвигом у > г[h]а; 2) со стыковым переходом г > ж; 3) с межконсонантной вставкой у. Иначе говоря: ву > вг[h]а
> вж’а > вжа > лжа > лужа. Вода ~ река направляет, ведёт, поэтому сюда же др.-русск. вожь ‘предводитель’,
‘проводник’ (вж’а > вожь). С водой ~ рекой связана номинация движения, посему со словом лужа в родстве
находятся и глаголы бежать, бегать, (укр.) надолужити ‘наверстать’, ‘нагнать’ и пр. Добавим сюда также
гидронимы Вожа (Овожа), Вожица, Уж, Уза, Вага, Ваг, Вора и др. Указанные фонетические преобразования
подтверждаются русск. диал. калюжа, укр. калюжа и др. (здесь ка = люжа, как в сумрак су = мрак
[предикация]; мягкий л’ – следствие бывшего, до вставки у, стыка согласных), где ка- можно соотносить с скр.
ka ‘вода’, русск. кал, лат. aqua и под. Кроме всего прочего, связь имени лужа с удмурт., коми-перм. ву ‘вода’
указывает на его исконность в русском языке и заимствованный характер в других славянских.
Укр. НАТЯКАТИ. В [ЕСУМ IV, 50] глагол натякати ‘намекать’ связывается с укр. тякнути
‘тронуть’, ‘донять’, ‘догадаться’, тякти ‘тронуть, коснуться’ и др. – без дальнейших семантических и
фонетических пояснений. Если «отбросить» префикс на- и типичный глагольный детерминатив -ка-, то вопрос
об этимологии укр. натякати или русск. диал. натякивать ‘то же’ сведётся к истолкованию -тя-. Мягкость т’
здесь, несомненно, указывает на поглощение йота и вообще на примитив ту, в чистом виде представленный в
укр. стукати ‘стучать’, русск. стукнуть, тук-тук и др. Фонетические дериваты этого ту – укр. та ‘и’ (ту >
тва > та) и русск. тол- (ср. тол-ка-ть; …тва > тла > тол-) – со своей стороны в качестве первичного для ту
выявляют значение ‘рука’. Стало быть, укр. натякати = ‘наводить (на мысль)’, ‘наталкивать’ (ср.
на-тал-кива-ть и на-тя-кива-ть), ‘указывать’ и т.п. Ср. русск. диал. тякать ‘лениво рубить’ (< ‘рука’),
натакбть ‘научить’, ‘настроить’, ‘надоумить’, ‘посоветовать’; натакивать ‘направлять, посылать’;
натаковбть ‘растолковать’, ‘посоветовать’ и др. Из сказанного, кроме того, следуют два интересных
наблюдения: 1) -ка- в натякати и -кива- в натякивать – фонетические содериваты (< ку; см. публикуемый
отдельно этюд о слове кивать), следовательно, суффикс -ива-, возможно, вторично был выделен именно из
-кива-; 2) «связка» союзов та й (укр.), скорее всего, первоначально представляла собой один союз, фонетически
соотносительный с та (…тва > тjа > тай > та й). Последнее наблюдение может быть распространено и на
другие, аналогичные случаи.
НЕДОТЁПА, укр. НЕДОТЕПА. В этимологических словарях слова (русск.) недотёпа, (укр.)
недотепа, дотепний ‘остроумный, находчивый’, дотеп(а) ‘смекалка’ и под. соотносят с русск. диал. тепсти
‘тянуть, тащить’ [Черных 1994, т. I, с. 566], укр. тiпати ‘трепать’, ‘трясти’ [ЕСУМ II, 116]3. В своё время,
однако, А.А.Потебня о прилагательном дотепний сказал, что оно, как и некоторые другие слова (напр., чешск.
dovtнpiti [se] ‘догадаться’), выражает «быстрое движение», поэтому русск. тепсти, укр. тiпати, чешск. tepati
‘бить’ «могли значить просто ‘идти’, даже быстро, как старинное лhзти, приуроченное теперь к одному
медленному движению» [Потебня 1989, с. 322]. В этом случае Потебня исходил из вполне конкретных
наблюдений (ср. диал. дошлой ‘смышлёный, догадливый’, достремиться ‘догадаться’, достремливый
‘догадливый, смышлёный’, догонка ‘сметливость, догадка’ [Там же]), поэтому, на наш взгляд, с понятийно-
смысловой стороной его этимологии следует согласиться. Ср. в современном жаргонном языке – (не) догонять
‘(не) понимать, соображать’ (соответственно, на этом языке недотёпа = ‘тот, кто не догоняет’). Думается, всё
же не обязательно в угоду этимологической конструкции приписывать названным выше глаголам значение,
которое вообще для них теоретически возможно, но которого они, вероятно, не имели. Логичнее в качестве
коррелятов к недотёпа подобрать такие глаголы, которые соотносятся с этим именем формально и
семантически (т.е. это глаголы движения). Подобные глаголы есть – это русск. топать ‘идти’, укр. тьопати
‘идти, плестись’. Ср.: Післязавтра ж тьопає в сусідній колгосп до Тамари… (К.Светличный). Мягкость т’ в
тьопати (соотв., в недотёпа) при этом легко объяснить тем, что гласный исходного примитива перешёл в
позицию между согласными только после того как, по причине консонантного стыка, первый его элемент
смягчился (*тпа > т’па [> укр. тiпа-ти] > т’оп > т’опа). Достаточно очевидно: твёрдость первого согласного
в топать в русском языке «развела» этот глагол с именем недотёпа. С другой стороны, рефлексация [ц] как [е]
в украинском (ср. мёд и укр. мед) отделила тьопати от дотепний, недотепа, дотеп и др. Поскольку идея
движения номинативно соотносится прежде всего со смыслами ‘нога’ и ‘вода’, среди родственных к недотёпа
слов должны быть упомянуты такие, как стопа ‘нижняя часть ноги’, диал. топа ‘вязкая грязь’, топкий,
утопать, утопленник, укр. втопнути ‘утонуть’, диал. топлый ‘утонувший’, тёплый (по ‘воде-кипятку’; ср. уже
опубликованный этюд о глаголе варить), растопить ‘довести до жидкого состояния’ и пр. Более свободное
(чем в русском) – с семантической и словообразовательной точки зрения – обращение с корнем теп- (< тёп-) в
украинском и некоторых других языках, очевидно, указывает на «толчок» извне, т.е. на заимствование.
Укр. ПАНЯТИ. Для отличающегося звучностью, соотв., слабой редукцией украинского языка
превращение (стяжение) поганяй в паняй как причина появления глагола паняти [ЕСУМ IV, 281] маловероятно.
Этот глагол действительно известен только благодаря форме императива, однако и по сути своей, и по
происхождению императив – прежде всего имя, а не глагол. Так как посредством паняти описывается начало

3 Л.А.Арбатский имя недотёпа соотносит с др.-русск. тети ‘убивать’ [Арбатский 2007, с. 246], однако указанное
значение для тети И.И.Срезневский не отмечает. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

17
пути, движения (паняй = ‘трогай’, ‘поезжай’, ‘едем!’), а ‘путь’ и ‘движение’ номинативно связаны с ‘водой’ ~
‘рекой’, основу паня- допустимо соотносить с примитивом пу, фонетической разновидностью протолексемы ву
‘вода’ (~ ‘река’; ср. лат. apua ‘рыба корюшка’ {< ‘вода’}; apua < pua [pwa] < pu). Говоря более конкретно,
преобразование пу в паня- можно описать так: пу > пна [> пьна > пена ~ укр. пiна || = ‘вода’] > пань > паня-ти.
От пу же – на основе семантического ряда «‘вода’ ~ ‘река’ – ‘берег’ – ‘рука’» – происходят и другие глаголы
(укр. пукати, др.-русск. пьхати, пихати, укр. пхати, пхатися, русск. пихать, пинать, писать, др.-русск.
пьсати и т.д.). Особенно важно, что сюда же следует отнести и слово путь, эксплицирующее содержательную
основу указанного императива паняй.
ПЕРЕДРЯГА. Существительное передряга считается префиксальным производным от дряга ‘тревога,
смятение’, якобы того же корня, что и дергать [КЭСРЯ 1971, с. 333]; отмечается родство и с дрягва ‘топь,
болото, трясина’ [ЕСУМ IV, 341]. Хотя есть диал. передрачка ‘драка’ (< передрака?), диряга ‘вздорный,
сварливый’ (сущ.), дрягать ‘биться ногами, лягать’ (ср. и дрягать головою – Даль I, 494) и др., ни
сопоставление с этими словами, ни указанные сближения этимологов, думается, не вскрывают особенностей
происхождения слова передряга. Оснований для соотнесения с дрягва, на наш взгляд, вообще нет, ибо имена с
приставкой пере- обычно содержат корни с глагольной семантикой. Сомнительно и непосредственное
присоединение пере- к дряга в упомянутом или ином значении (по А.Г.Преображенскому, дряга ‘корча,
судорога’ – I, 199). Следует учесть, что имя передряга чаще употребляется во множественноем числе. Ср.:
…Иннокентий, уже привыкая к непонятным передрягам и втягиваясь в лубянскую молчанку, был безмолвно
покорен, то есть делал то самое, что и требовалось тюрьме (А.Солженицын. В круге первом). Это может
означать, что предполагаемый (искомый) глагольный аналог к передряга обозначает интенсивно-кратное
действие. И что же это за глагол? С нашей точки зрения – перетряхивать. Следовательно, побывать в
передрягах = ‘побывать в перетряхах’, ‘попасть в переделку’, ‘получить встряску’. Что касается «чередования»
в корнях слов глухих и звонких согласных, то это явление более или менее известно (ср. плевать – блевать,
вспучить – взбучить; диал. мяконький – мягонькой, нокоть – ноготь, бутуситься – бутузиться, виск – визг,
кулепеня – кулебеня, маломошный – маломожный и др.). Отметим ещё, что в семантике слова передряга так или
иначе сказывается родство глаголов перетряхивать, перетряхнуть со словами треснуть (ударить), потрясти,
тряснэть, трахать, трахнуть, вероятно, шарахать, шарахнуть и под.
ПРИТЧА. Существительное притча считается продуктом соединения приставки pri- и глагольного
корня tъk-, представленного в русск. ткнуть, втыкать, болг. затъкна ‘воткнуть’, затикна ‘заткнуть’ и др.
[БЕР 1999, с. 740; ЕСУМ IV, 582]. Согласно А.Г.Преображенскому, по исходному значению притча = ‘что
приткнуто’, ‘прибавка’ (II, 127). Наши возражения против подобных построений состоят в следующем: 1) слово
притча – не отглагольное существительное, образованное якобы посредством суффикса ja (pri-tъkь-ja): ввиду
стыка согласных, для перехода к > ч (ср. диал. притка ‘случай’; с.-хорв. притка ‘то же’ [БЕР 1999, с. 740])
никакого суффикса не требовалось; 2) отношение между частями при- и -тча является отношением
предикации, т.е. в слове притча при- – не префикс, а слово ещё с предметным значением, соотносительным со
значением второй части разбираемого имени; 3) значения ‘[то,] что приткнуто’, ‘прибавка’ ещё как-то могут
быть сопоставлены со смыслом ‘поучительный рассказ’, однако со значениями ‘неожиданность’, ‘[неприятный]
случай’, ‘несчастье’ и т.п. они непосредственно не соотносятся. Как показано в другом месте (см. уже
опубликованный этюд о слове вопль), при = пу- в укр. пукати ‘стучать’ (< ‘рука’). Значение ‘рядом’ –
действительно содержательный дериват смысла ‘рука’, но с пу, как показано там же, связан также смысл ‘рот’,
являющийся дериватором содержаний ‘слово’, ‘звук’, ‘речь’ и т.д. Двуаспектность семантики следует
предполагать и для части -тча (< -тка), среди прочего, родственной со стучать, укр. стукати ‘то же’
(< ‘рука’; тка [> тча] > тука ~ туча > стука-ти ~ стуча-ть), вероятно, причитать (ср. укр. причта ‘история’;
< ‘рот’), читать (< ‘рот’) и др. Можно считать поэтому, что в формировании многообразного семантического
спектра имени притча и производных от него слов были задействованы, во-первых, значения – корреляты
смысла ‘рука’, среди которых в этом случае доминируют ‘быстрота’ [Луценко 2000, с. 70] и ‘удар’
(> ‘несчастье’, ‘беда’, ‘неприятность’ [СВН 2006, с. 409]), во-вторых, значения – корреляты смысла ‘рот’,
откуда, собственно, негативная окраска ряда значений (‘рот’ парадигматически связан со смыслом ‘тьма’), а
также, как следует из сказанного выше, значения ‘рассказ’, ‘пословица’. Следует отметить, что притча в
действительной жизни, как известно, излагается не просто так, а по случаю, т.е. и в культурно значимом
содержании слова притча в конструктивном единстве оказались реально представленными в своих частных
ипостасях и смысл ‘рука’ (> ‘случай’), и смысл ‘рот’ (> ‘рассказ’). Интересно, что в производных образованиях
обычно актуализируется только одна из частей этого единства. Ср.: Недавно ночью прибегает сосед Михайло:
«С женой, – говорит, – скверное что-то попритчилось. Горит вся, узнавать никого не может!»
(М.Коновалов. На старых берегах). Здесь попритчилось = ‘случилось’.
РОТОЗЕЙ. Это слово кажется достаточно ясным и потому в этимологических словарях чаще всего
пропускается. Когда же о нём пишут, то истолковывают его как сложение: рот + о + зей, где зей – якобы
несохранившийся дериват от зиять [ЭС 2004, с.193]. Хотя мы никогда не говорим ни зевать ртом, ни зиять
ртом, очевидно, что слово ротозей исследователями имплицитно соотносится именно с подобной
словообразовательной базой. На самом же деле перед нами чистая предикация – соединение двух имён со
значением ‘рот’, причём зей является всего лишь фонетической параллелью к зев (см. ниже). Линейное ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 16

18
повторение одного и того же смысла дало закономерную для редупликации экспрессивную семантику –
‘зевака’, ‘разиня’. В другом месте показано, что зевать и зиять восходят, собственно, к примитиву гу (hu)
‘рот’, наличному в составе фразеологизма ни гугу (см. публикуемый отдельно этюд о слове зиять). Тем самым
предполагается: процессуальная семантика, представленная глаголами зевать и зиять, вторична. Зев и зей в
принципе возможно возвести к основам зева- и зия- (зева- > зев, зия- > зей), однако представленность в кругу
интересных для нас лексем слов с корнями зяв- и зяй- (ср. укр. роззява ‘разиня’, зяви ‘жабры’, польск. ziajać
‘зевать’, ‘тяжело дышать’ и др.) показывает, что зев и зей и упомянутые глаголы образовались, скорее всего,
обособленно друг от друга. Преобразование гу в зев и зей происходило следующим образом: 1) г[h]у > гва > з’ва
> зяв ~ зев (ср. укр. дзявкати ‘пискливо лаять’ и др.); 2) г[h]у > гва > з’ва > з’ja (о переходе в > j см. [Буслаев
1959, с. 71]) > зяй (> укр. зяя-ти ‘зиять’) ~ зей. Что касается части рото- слова ротозей, то, как кажется, в её
подробном анализе необходимости нет.

Литература
Арбатский 2007: Арбатский Л.А. Ругайтесь правильно! Современный словарь русской брани. – М., 2007.
– 544 с.
Баженова 2006: Баженова А.И. Славян родные имена. Словарь исторических родокоренных имён и
прозваний славян и русов за два тысячелетия. – М., 2006. – 592 с.
БЕР 1986, 1999: Български етимологичен речник. Т. III. – София, 1986. – 806 с.; Т. V. – София, 1999. –
860 с.
Березович 2000: Березович Е.Л. Этимологический словарь русского языка для школьников. –
Екатеринбург, 2000. – 206 с.
Буслаев 1959: Буслаев Ф.И. Историческая грамматика русского языка. – М., 1959. – 624 с.
Варбот 1967: Варбот Ж.Ж. О словообразовательной структуре этимологических гнёзд // Вопросы
языкознания. – 1967. – № 4. – С. 67-74.
ЕСУМ: Етимологічний словник української мови. – Т. 1-й. – Київ, 1982. – 632 с.; Т. 2-й. – Київ, 1985. –
571 с.; Т. 3-й. – Київ, 1989. – 551 с.; Т. 4-й. – Київ, 2004. – 655 с.
Задорожний 1960: Задорожний Б.М. Порівняльна фонетика і морфологія готської мови. – Львів, 1960. –
299 с.
Коваль 2001: Коваль А.П. Знайомі незнайомці. Походження назв поселень України. – Київ, 2001. – 304 с.
КЭСРЯ 1971: Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского
языка. – М., 1971. – 542 с.
Лагутина 2004: Лагутина О.В. Колодезь и колодец // Русская речь. – 2004. – № 4. – С. 107-112.
Луценко 2000: Луценко Н.А. Из записок по диахронической семантике: „быстрота” // Лінгвістичні студії.
Вип. 6 / Укл.: А.Загнітко (наук. ред.) та ін. – Донецьк: ДонДУ, 2000. – С.68-72.
Луценко 2003: Луценко Н.А. Введение в лингвистику слова. – Горловка: Изд-во ГГПИИЯ, 2003. – 142 с.
Луценко 2004: Луценко Н.А. Этимологическая смесь // Филологические исследования. Вып. VII. –
Донецк: Юго-Восток, 2004. – С. 235-248.
Луценко 2006: Луценко Н.А. Из новых этимологических наблюдений // Вісник Донецького університету.
Серія Б. Гуманітарні науки. – 2006. – № 1-2. – С. 63-76.
Луценко 2007: Луценко Н.А. Несколько этимологий // Дискурс: концептуальные признаки и особенности
их осмысления. Межвузовский сборн. научн. трудов. Вып. 1. – Краснодар, 2007. – С. 177-185.
Маковский 2007: Маковский М.М. Мифопоэтические этюды // Вопросы языкознания. – 2007. – № 2. –
С. 35-56.
Марр 1934: Марр Н.Я. Избранные работы. Т. 3-й. – М.; Л., 1934. – 423 с.
Нагаев 1962: Нагаев А.А. К этимологии слова гора // Труды Самаркандского гос. университета им.
А.Навои. Новая серия. Вып. 118. – Самарканд, 1962. – С. 181-189.
Никонов 1966: Никонов В.А. Краткий топонимический словарь. – М., 1966. – 510 с.
Отин 2005: Отин Е.С. Труды по языкознанию. – Донецк, 2005. – 481 с.
Потебня 1989: Потебня А.А. Слово и миф. – М., 1989. – 624 с.
СВН 2006: Словарь областного вологодского наречия. По рукописи П.А.Дилакторского 1902 г. – СПб.,
2006. – 677 с.
Халле 1995: Халле М. Ударение и акцент в индоевропейском // Проблемы фонетики. II. – М., 1995. –
С. 135-156.
Черных 1994: Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2-х тт. –
М., 1994. – Т. I. – 623 c. – T. II. – 560 c.
Шишков 2002: Шишков А.С. Славянорусский корнеслов. – СПб., 2002. – 272 с.
Шульгач 1998: Шульгач В.П. Праслов’янський гідронімний фонд (фрагмент реконструкції). – Київ, 1998.
– 368 с.
ЭС 2004: Этимологический словарь русского языка. – Ростов-на-Дону, 2004. – 240 с.
ЭСРЯ 1965: Этимологический словарь русского языка. Том I. Вып. 2. Автор-составитель Н.М.Шанский.
– Изд-во Московского ун-та, 1965. – 271 с. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

19
ЭСРЯ 1972: Этимологический словарь русского языка. Том I. Вып.4. Под ред. Н.М.Шанского. – М., 1972.
– 216 с.
ЭСРЯ 1999: Этимологический словарь русского языка. Вып. 9. Под ред. А.Ф.Журавлева и
Н.М.Шанского. – Изд-во Московского ун-та, 1999. – 240 с.
ЭССЯ 1980: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 7. –
М., 1980. – 224 с.
ЭССЯ 1987: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 13. –
М., 1987. – 286 с.
ЭССЯ 1988: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 15. –
М., 1988. – 264 с.
ЭССЯ 1990: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 16. –
М., 1990. – 264 с.
Rudnicki 1915: Rudnicki M. Jedna z ogуlnoantropofonicznych przyczyn metatezy // Materyały i prace Komisyi
językowej Akademii Umiejętności w Krakowie. Tom VII. Część 1. – W Krakowie, 1915. – S. 253-271.
Rudnicki 1972: Rudnicki M. Metateza // Lingua posnaniensis. – 1972. – № 15. – S. 69-71.

The article provides the reader with the author’s etymological observations. The story is based on overcoming
the conservatism of traditional etymology. The author makse use of new ideas relating to the organization of the
semantic structure of the language as well as tendencies of the development of vowel and consonant sounds. The word
as such, is understood as the result of a predicative act, as a bearer of implicit predicativity.
Keywords: lexical etymology, sound transitions, semantic paradigms, predicative nature of the word.
Надійшла до редакції 10 липня 2007 року.

Категорія: Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.