Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

Иван Дяговец — КАТЕГОРИЯ «ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ» В ЛИНГВОФИЛОСОФСКОМ РАКУРСЕ (ОПЫТ ИНТЕРПРЕТАЦИИ)

У статті зроблено спробу розтлумачити дефініцію категоріального поняття «діяльності з позиції
лінгвофілософії».
Ключові слова: процес, категорія, релевантність, діяльність, тенденція, філософія, концепція,
лінгвістика.

Деятельность, понятие и термин, его изображающий, еще со времен И. Канта и Г. В. Ф. Гегеля была
взята «на вооружение» и лингвофилософией, и лингвистикой в качестве исследовательского инструмента
«скальпельного» типа. Однако до настоящего времени ни лингвофилософы, ни языковеды не выработали
четкой, лапидарной в своей научной строгости, теоретически обоснованной дефиниции озвученной в заголовке
категории как реального сгустка абстрагированной научной информации.
Несмотря на обилие работ по данной проблематике, такого определения в науке нет, поскольку
категория «деятельность», «прекрасно себя проявляя в качестве общеметодологического принципа [Наумова
1976: 91], в то же время плохо поддается теоретическому абстрагированию, ускользая от эмпирической
верификации» [там же].
Вот по всему по этому в научной практике ученые-синтаксисты почти всегда пользуются
онтологическим (рабочим, бытовым) определением «деятельности», которое воспринимается как само собой
© Дяговець І.І., 2008 Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

15
разумеющееся понятие1. И, наверное, все было бы в норме, если бы ученые однозначно определяли саму
категорию, но отсутствие такой однозначности даже в рабочем формате категории и разнобой в интерпретации
«деятельности» вынуждают искать если и не абсолютной точности определение, то хотя бы наиболее
оптимальный вариант его. Весьма сомнительно, конечно, найти сегодня такой вариант рабочей дефиниции
указанной категории, но описать последнюю с вполне удовлетворительным приближением к истине в принципе
вполне возможно, чем мы и займемся сейчас.
Итак, «деятельность» как лингвофилософская категория вообще-то не обойдена исследовательским
вниманием. Ей посвящена обширная литература, однако подавляющее большинство ее авторов, полагая
указанную категория универсальной, склонны преувеличивать ее объяснительный потенциал, и лишь
незначительная часть синтаксистов настойчиво пытается осмыслить «деятельность в ее лингвистических
категориальных параметрах».
Отдельные и весьма слабые намёки на то, что язык является все же не хаотическим образованием, а что
он каким-то образом устроен, спорадически встречаются уже в древнеиндийской ведической литературе – в ее
ведангах2 вьякарангового3 содержания, а вот полное, осмысленное понимание того, что язык и его феномены
являются структурированными образованиями, пришло к человечеству совсем недавно – только в конце XVIII-
начале XIX столетий. Получается, что ему (человечеству), чтобы осознать, что мир представляет собой глубоко
структурированную реальную систему, что в этом мире бесструктурных образований нет, – понадобилось
почти пять тысячелетий, чтобы осмыслить эту истину.
К осознанию деятельностного характера языка человечество пришло тоже поздно, хотя и немного
раньше, чем поняло, что он структурированная система.
Вопрос о языке как деятельности первым поднял выдающийся немецкий лингвофилософ
Вильгельм фон Гумбольдт. Впервые в языкознании он «осуществил деятельностное представление языка»
[Постовалова 1982: 35-36], заложив в основу своей теоретической концепции деятельностный принцип в
формате постулатов, часть из которых и по сей день остаются неразгаданными, а потому и неосвоенными [там
же]. Но осмысление и освоение их в значительной мере затруднялось высокий степенью гипотетичности
гумбольдтианской концепции, ее образностью.
Следует отметить, что научная концепция В. ф. Гумбольдта в целостном формате никогда не
существовала. Ее идеи золотыми крупицами рассеяны практически по всем произведениям великого немца,
особенно много их в трактате «О различии организмов человеческого языка и о влиянии этого различия на
умственное развитие человеческого рода» [там же], – в этом, по словам М. Хайдеггера, «поразительном,
трудном для постижения, туманно-колеблющемся в своих основополагающих понятиях и, однако, неизменно
волнующем произведении» [Онтологическая проблематика: 7] отразилась, «наиболее полно нашла свое
выражение деятельностная трактовка языка» [Постовалова 1982: 36].
Конечно, гумбольдтовская концепция по своей сути достаточно гипотетична, однако это обстоятельство
не помешало ей обзавестись многими чертами, характерными для реально функционирующих концепций. Но
все их описывать нет смысла, а вот остановиться на доминирующих признаках стоит, поскольку они, вскрывая
природу исследуемого объекта, его генетическую составляющую, могут пролить свет как на саму
«деятельность», так и на ее признаки, которые, по мнению В. Гумбольдта, составляют «силу» исследуемого
объекта.
К этому «силовому» признаку вплотную примыкает признак системной целостности, «задающей
способы организации субстанции объекта» [там же: 37].
Если В. Гумбольдт впервые в языкознании заговорил о языке как деятельности, то А. Потебня,
критически восприняв основные деятельстные постулаты гумбольдтианской концепции, теоретически
обосновал их, особо остановившись на тезисе о языке как творце мысли [Дяговец 2006: 54-67], понимая при
этом процесс творения ее как кропотливую работу самого языка, всех его механизмов и звеньев. В одних
случаях они создают новые языковые построения, в других – производят определенные «ремонтные» работы,
подвергая частичной замене те или иные компоненты слов, словосочетаний; иногда полностью выводят
языковую конструкцию из речевого обихода и т. д. – в языке протекает то, что принято называть перманентным
его развитием.
Так или примерно так на смену старым, уже порядком «истрепанным» единицам языка приходят новые

1 «Эффективность категории «деятельность» как объяснительного принципа не имеет абсолютного характера, а
зависит от того, насколько удачно содержание этого понятия раскрыто в соответствующей дисциплине и насколько
конструктивно с его помощью выделена и структурирована соответствующая реальность» [Постовалова 1982: 209].
2 Так называются отдельные сборники древнеиндийской ведической литературы (V-I век I тыс. до н.э.). Они
состояли либо из мифов, либо из гимнов, либо это были жертвенные заклинания из «Атхарваведы», «Ригведы», «Самаведы»
и «Яджирведы».
3 Вьякарана – одна из веданг, третья по счету: I называется «Шикша», II – «Чханда», III-я – «Вьякарана» и IV-я –
«Нирукта». В них древнеиндийские филологи анализировали феномены санскритского языка. В I-й трактовались вопросы
фонетики и орфоэпии, II-я посвящена метрике и стихосложению, III-я рассматривала грамматику, а IV-я анализировала
вопросы этимологии лексики. Эти веданги определяли основные направления древнеиндийской науки о языке [Звегинцев:
5-7]. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

16
или обновленные языковые образования, включаясь в повседневный оборот.
Иначе говоря, деятельность языка, по А. Потебне, представляет постоянный, никогда не
прекращающийся процесс изменений. Потебнянская деятельностная концепция, в отличие от
гумбольдтианской, утверждает, что изменения в языке могут возникать и спонтанно, что эволюция языковых
единиц необязательно протекает в традиционных формах, что она всегда или почти всегда есть результат
«креативной (социальной) деятельности общества, итогом его целенаправленного вмешательства в языковые
процессы» [Туманян 1999: 86], то есть изменения, происходящие в языке и развивающие его, могут быть и
экстралингвистического происхождения.
Как релевантную константу категории «деятельность» А. Потебня отмечает мыслеформирующую
функцию ее: «язык есть способ не выражать готовую мысль, а создавать ее…, она не отражение мировоззрения,
а деятельность, что составляет его» [Потебня 1913: 141].
Конкретизируя потебнянскую мысль, отметим, что, с одной стороны, язык, конечно же, выражает мысль,
но, с другой стороны, a priori он должен ее сформулировать.
Получается, что языку приходится выполнять две функции одновременно, причем вряд ли можно отдать
предпочтение какой-либо одной из них, поскольку обе они ведущие в коммуникативном процессе и
реализуются в тандеме – друг с другом. Вот почему их невозможно разделить, не нарушив синтаксического
характера языковой единицы.
А. Потебня, придерживаясь постулата о языке как деятельности и утверждая материальность его (языка),
а также способность языка проявляться в различного рода изменениях, был глубоко убеждён в том, что данные
изменения вполне естественная языковая процедура, направленная на совершенствование самого языка, на
развитие его субстанциальных форм: «фонетические изменения – это болезнь, в известное время овладевающая
языком. Будучи направлена к разрушению языка, эта болезнь его, однако, не уничтожает то, что в нем
существенно» [Потебня 1888: 55].
И до середины XIX века языковеды много говорили о развитии языков. Говорить говорили, но серьёзных
доводов в пользу своих рассуждений, как правило, почему-то не приводили, оставляя их на уровне постулатов
аксиоматического характера. А. Потебня, пожалуй, впервые в истории лингвистики привел веские аргументы в
пользу постоянного, перманентного развития всех языков (индоевропейских), начиная от момента
возникновения и до современного состояния включительно. Развитие языков идет по пути создания новых
грамматических форм и по пути совершенствования старых форм, не отживших еще. Лидирует в этом
созидательном языковом процессе синтаксическая сфера [Альникова 1991: 201].
Так или примерно так категория «деятельность» демонстрирует, по мнению выдающегося лингвиста,
свое действо в языке, четко проявляя при этом свою энергейтику4. В подобной демонстрации новые языки
отличаются от древних своей живописностью, а также наличием перспективы развития и наличием
неразрывной связи с речью. Язык существует только в речи, проявляет себя через нее, представляя с нею
единое произведение, но не как уже «сделанное», готовое, типа эргона, а как действие, как движение, как
становление в форме энергейи, то есть как определенная «деятельность».
А. Потебня все время акцентирует внимание на том, что «язык находится в постоянном развитии, и
ничто в нем не должно быть рассматриваемо как нечто неподвижное» [Потебня 1888: 102]. Отсюда вытекает,
что язык – это постоянная, никогда не прекращающаяся деятельность.
В синтаксическом пространстве эта деятельность приобретает процессный формат, то есть она протекает
в форме самых различных синтаксических процессов. Типологически они распределяются следующим образом,
формируя триединую систему: 1) процессы, расширяющие структуру синтаксических единиц; 2) процессы,
суживающие их структуру и 3) процессы парцеллятивного направления, расчленяющие структуру на
коммуникативно самостоятельные единицы.
Первую группу представляют процессы амплификации (расширения), спецификации, усложнения,
совмещения, контаминации, развёртывания, присоединения, включения и др.
Синтаксические процессы замещения, репрезентации, опущения (эллипсиса), аппликации (наложения) и
др. объединяются во вторую процессную группу – компрессивную группу деятельностных процессов,
направленных на сжатие и уменьшение структуры синтаксических единиц.
Отдельную группу составляют синтаксические процессы парцеллятивного характера. Они объединяются
в самостоятельный тип на основе технологического приёма расчленения структуры языковых единиц и
формирования выделенных синтаксических отрезков как самостоятельных единиц процесса коммуникации.
Возглавляет данную группу процесс парцелляции, к нему примыкают процессы сегментации, селекции, по-
видимому, некоторые другие [Дяговец 2006: 3-316].
Так «работает» категория «деятельность» в своей философской «ипостаси». Принимая самые различные
процессные формы, она порождает сеть системных тенденций в синтаксисе, а те, в свою очередь,
консолидируют составные элементы русского языка в целостные образования, способные не только
претендовать на участие в коммуникативном процессе как самостоятельные синтаксические единицы, но и

4 Энергейтика – это, по сути, обычная, естественная энергия языка. Она поддерживает его субстанциальные
свойства. Энергейтика свойственна исключительно живым языкам, и только им. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

17
принимать активное участие в нем без каких-либо функциональных ограничений.
Вместе с системными тенденциями в русскоязычном синтаксическом пространстве активно действуют
асистемные начала. Они с завидным упорством пытаются расшатать системную организацию его, однако на
этом пути серьёзным препятствием становится диалектическое единство компонентов, составляющих
синтаксическую единицу5.
Одновременная деятельность в русском синтаксисе системных и асистемных тенденций есть не что иное,
как проявление одного из основополагающих законов материалистической диалектики – закона единства и
борьбы противоположностей.
Действие указанных тенденций, протекающих в русскоязычном пространстве, по сути своей
способствует развитию синтаксиса. Это истина. Она интересна для нас тем, что ярко демонстрирует
деятельностный характер и русского синтаксиса, и языка в целом. Именно все это подчеркивал А. Потебня:
«… язык в настоящем своем виде есть столько же произведение разрушающей, сколько воссоздающей силы»
[Потебня 1888: 32].
Итак, А. Потебня отмечает, что русский синтаксис – весь в деятельности, протекающей постоянно,
никогда не прекращаясь.
Мы вплотную подступили к выяснению лингвофилософской сущности категории «деятельность».
Заметим сразу, что в науке единодушного мнения на этот счет пока нет, объясняется это тем, что «у
понятия деятельности нет единого, раз навсегда фиксированного содержания» [Юдин 1978:303], которое
выступало бы в любых предметных форматах [там же].
В философии под деятельностью понимают, с одной стороны, обычную человеческую деятельность
вообще, и с другой, – широкий класс процессов, включая даже процессы неорганической природы [Маркарян
1973: 12]. Философия интерпретирует «деятельность» как определённую, выраженную материально сущность и
совершенно не признаёт той деятельности, которая не выполняется ни на каком конкретном материале, не
воплощается ни в каком конкретном объекте. Иначе говоря, она (деятельность) принципиально вне
конкретности невозможна [Лекторский 1976: 61].
Наконец более или менее согласованная философская дефиниция деятельности определяет её как
«процесс превращения свойств субъекта деятельности, выступающих в виде характеристик его способа
действия, его движения и жизни, в свойства объекта деятельности, в характеристики, которые передаются
человеком предмету и получают новую форму существования, неотделимую от своего предмета-носителя»
[Батищев 1973: 15].
Как видим, философская концепция деятельности в основе своей опирается на предметность [Маркарян
1973: 172]. Это означает, что любая – положительная или отрицательная – деятельность обязательно
воплощается в материальную – предметную форму и воспринимается носителями как что-то реальное, вполне
осязаемое в его субстанциальных свойствах.
В определении категории «деятельность» лингвистика опирается тоже на философскую интерпретацию
(категории) и толкует ее как языковой процесс порождения речи с отбором, соответственно характеру и
особенностям референтной (денотативной) ситуации, – с отбором языковых средств, которые способны
адекватно выразить данную ситуацию либо отдельные ее составляющие.
Деятельностная сущность русского языка очень четко проявляется еще и в его способности
саморазвиваться, самосовершенствоваться. Как результат действия этих процессов, в нем постоянно
проявляется что-то новое и одновременно с ним что-то старое отмирает, но не сразу, не вдруг, так что какое-то
время и то, и другое «мирно сосуществуют», не вступая в конфронтацию друг с другом.
Именно этим можно объяснить тот факт, что к началу XXI века в русистике сложилось несколько
относительно самостоятельных научных парадигм – это антропоцентрическая, коммуникативная,
функциональная, когнитивная, текстоцентрическая, прагматическая, эмотиологическая, ориентирующаяся на
теорию логического позитивизма6.
Названные концепции, будучи совершенно различными по своей сути, тем не менее не вступают в
противоборство друг с другом. Более того, они «пытаются наладить» между собой что-то вроде «родственных
отношений» как выразители хоть и разных сторон, разных признаков, но одного и того же объекта – языка, его
свойств. Замыкаясь на одной общей функции – характеризации языковых проблем – и расходясь в характере

5 В синтаксисе, как, впрочем, и во всем языке, «деятельность» часто принимает внешне угрожающие формы, но,
благо, что только принимает. Судите сами: «В языке все взаимосвязано… Однако было бы грубой ошибкой, если бы этот
общий взгляд привел к представлению о языке как о симметричной и гармоничной конструкции. Стоит только начать
разбирать механизм, как тебя охватывает страх перед царящим в нем беспорядком, и ты спрашиваешь себя, каким образом
могут столь перепутанные между собой системы колёс производить [столь] согласованные движения» [Балли 1955, с. 28].
6 К концу прошлого века исследовательское внимание закрепилось на стыке различных областей научных знаний:
этнопсихология, когнитивная лингвистика, когнитивная психология, социолингвистика, этнолингвистика и др. Внутри этих
наук весьма стабильно, устойчиво протекают процессы междисциплинарного синтеза и симбиоза, в результате чего активно
вычленяются, например, из этнолингвистики такие подразделения, как этнопсихолингвистика, этносемантика и даже
этнофразеология, а в синтаксической сфере бурно протекает деятельностый процесс по формированию парцеллятивного
синтаксиса. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

18
интерпретации их (проблем), они образуют единый исследовательский комплекс проблем языка.
В русистике данный комплекс называют многоаспектным подходом к исследованию языка и его
компонентов.
Еще деятельностный характер русского языка ярко проявляется в постоянном стремлении его
поддерживать себя как высокоорганизованную, глубоко структурированную, системную субстанцию,
полноценно функционирующую в актах коммуникации, опираясь при этом на принцип ламинарности
(слоистости) структуры языковых (синтаксических) единиц.
Ламинарные (слоистое, уровневое) устройство языка придает ему гибкость, благодаря которой он
свободно вступает в информативный контакт с объектами экстралингвистической действительности, при этом
начало такого контакта начинается с «узнавания» – идентификации самого денотативного объекта. Почти
одновременно с этим наступает перевод его с невербальной платформы на словесную, после чего уже
начинается обычное коммуникативное действо – обмен мыслями (информацией)7.
Таким образом, «деятельность» – это прежде всего разнообразные действия языка, совершающиеся, или
совершившиеся, или могущие совершиться в будущем. Эти действия приводят к определенным изменениям в
его пространстве, а уже подобные изменения направляются либо на совершенствование языковых форм, либо
приводят к их отмиранию, либо к появлению новых форм, в результате чего единицы языка приобретают новые
качественные характеристики. Говоря иначе, в таком формате происходит развитие русского языка.
Для своего функционирования категории «деятельность» необходимо наполнение определенной
энергией, чтобы поддерживать язык в статусе самой динамичной системы интеллектуально-мыслительной
деятельности человека.
Итак, настал черед «хотя бы вкратце описать категорию «деятельность» в свете лингвофилософского
видения ее. Она предстаёт как движение языковой материи. Это движение основывается на использовании как
инновационных, так и уже апробированных технологий имманентного развития. Названные технологии
строятся по уже известной модели: от простых грамматических форм ко все более усложняющимся языковым
ноуменам.
Деятельность – это процесс, который приводит к последовательной, закономерной смене качественных
состояний языка, что характерно для указанного развития, протекающего в формате языковых процессов, одни
из которых сужают, уменьшают структуру языковых построений, как, например, в синтаксисе, другие –
амплифицируют (расширяют) структуру, а третьи вырывают из цепких тисковых объятий усложненных
конструкций отдельные относительно законченные высказывания, тут же коммуниктивируя их в
самостоятельные и достаточные единицы процесса общения.
Деятельностная сущность языка позволяет ему сначала создать мысль, а затем оформить ее.
В конечном счете категория деятельности не просто преображает язык – развивает его, изменяя не
только семантику, но и орфографический облик, так что уже четвертое-пятое поколение его носителей не
понимает язык своих предков. Так, например, знаменитое «Слово о полку Игореве» в подлиннике
сегодняшнему читателю практически недоступно без перевода на современный язык8.
Озвученная в заголовке категория позволяет по-новому осветить многие теоретические вопросы
языкознания, даже притом, что она не является универсальным объяснительным принципом в познавательном

7 О «деятельности» как категории много написано, еще больше говорено, но никто из исследователей – ни
языковедов, ни лингвофилософов – пока не выработал категориальной дефиниции, которая опиралась бы на серьёзную
теоретическую обоснованность и отличалась бы высокой степенью достоверности, точности. Почему-то все исследователи
данной категории ограничивались лишь рабочим определением или представляли ее в формате аналитического описания.
Это стало уже традицией, так что нарушать ее не стал и я.
8 «На Дунаи Ярославнынъ гласъ ся слышитъ, зегзицею незнаема рано кычеть: Полечю, рече, зегзицею по
Дунаеви; омочю бебрянъ въ Каялh рhцh, утру князю кровавыя его раны на жестоцhмъ его тhлh». Сравните текст
подлинника «Слова…», написанного древнерусским языком XII ст. с синхронным переводом на язык современности: «На
Дунае Ярославны голос слышится; кукушкой незнакомой рано кукует: «Полечу, говорит, кукушкой по Дунаю, омочу
шёлковый рукав в Каяле-реке, утру князю кровавые раны на могучем его теле».
Нельзя сказать, что подлинник совсем не понятный, но 3 отличия носят существенный характер: 1) неясен ни
семантический, ни грамматический смысл лексемы «зегзица»; возможно, это название птицы, но тогда какой? Переводчики
именуют её то чайкой, то кукушкой, то просто птицей; 2) а что такое «кычеть», глагол? Переводят как «кукует», то как
«кличет», то как «причитая»; 3) с «бебрянъ» тоже полная неразбериха. Она переводится как «бобровая» или «шёлковая».
Что же касается поэтических переводов, то все они страдают большим отрывом от «оригинала «Слова…». Даже
лучшей из них – перевод Н. Заболоцкого – так далеко ушел от подлинника, что порою кажется, будто поэт был
современником безымянного автора и, соревнуясь с ним, сам написал поэму об Игоревом походе, но современным языком.
Вчитайтесь:
«Над широким берегом Дуная, И рукав с бобрового опушкой,
Над великой Галицкой землей Наклонясь, в Каяле омочу.
Плачет, из Путивля долетая, Улетят, развеются туманы,
Голос Ярославны молодой. Приоткроет очи Игорь-князь,
Обернусь я, бедная, кукушкой, И утру кровавые я раны,
По Дунаю – речке полечу Над могучим телом наклонясь». Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

19
процессе.
Иначе говоря, деятельностная интерпретация способна многое объяснить в мире языковых универсалий,
но, конечно, не все. Так, например, в характеристике процесса развития и совершенствования языковых реалий
категория «деятельность» вполне объясняет динамику языка, но только как констатацию факта и совершенно
не затрагивает его мотивационную составляющую.
В лингвистике указанная категория – инструмент идентификации, налаживания и закрепления связей
русского языка с экстралингвистической действительностью. Именно эти связи сегодня приобретают особую
актуальность в связи с активизацией процессов невербальной сферы коммуникации, при этом категория
«деятельность» как бы предупреждает о невозможности рассматривать язык исключительно как условие и как
средство деятельности, ибо в этом случае за пределами научного познания остается мотивационная константа
перманентного развития языка9.
И последнее: не следует смешивать категорию «деятельность» как абстрагированную форму теории
языка с деятельностью как процессом, протекающим в предметной действительности – это хоть и тесно
связанные друг с другом понятия, но, как говорится, вещи разные.

Литература
Альникова 1991: Альникова В. Ю. Вопрос о взаимодействии частей полипредикативного
сложноподчинённого предложения в свете идей А. А. Потебни // А. А. Потебня – исследователь славянских
взаимосвязей: Тезисы Всесоюзной научной конференции (октябрь 1991 г.) – Ч. I. – Харьков, 1991.
Балли 1955: Балли Шарль. Общая лингвистика и вопросы французского языка. – М., 1955.
Батищев 1963: Батищев Г. С. Противоречие как категория диалектической логики. – М., 1963.
Дяговец 2006: Дяговец И. И. Типология русских придаточных предложений нетипичного построения
(синтаксические единицы с отклоняющейся структурой): Дисс. … докт. филол. наук. – Донецк, 2006 (рукопись).
Звегинцев 1960: Звегинцев В. А. История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях. Ч. I. –
М.: Учпедгиз, 1960.
Лекторский 1976: Лекторский В. А. Принципы предметной деятельности и марксистская теория
познания. – Эргономика, 1976, № 16.
Маркарян 1973: Маркарян Э. С. О генезисе человеческой деятельности и культуры. – Ереван, 1973.
Наумова 1976: Наумова Н. Ф. Принцип деятельности в социологии. – Эргономика. – 1976. – № 10.
Онтологическая проблематика 1975: Онтологическая проблематика языка. Ч. 1-2. – М., 1975.
Постовалова 1982: Язык как деятельность: Опыт интерпретации концепции В. Гумбольда. – М.: Наука,
1982.
Потебня 1888: Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 1-2. – Харьков, 1888.
Потебня 1913: Потебня А. А. Мысль и язык. – Харьков, 1913.
Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. – М.: Соцэкзгиз, 1933.
Туманян 1999: Туманян Э. Г. О природе языковых изменений // Вопросы языкознания. – 1999 – № 3.
Юдин 1978: Системный подход и принципы деятельности. – М., 1978.

In the article the attempt is made to interpret the definition of notion of the category “activity” from the polition
of linguophilosophy.
Keywords: activity, category, relevance, process, tendency, linguistics, philosophy, concept.
Надійшла до редакції 2 вересня 2008 року.

Категорія: Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.