Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

Николай Луценко — ЭТИМОЛОГИЧЕСКИЕ ВЕРСИИ — ІІ

У статті автор продовжує знайомити читача зі своїми етимологічними спостереженнями1. Виклад
базується на подоланні консерватизму традиційної етимології. Використовуються нові ідеї, що стосуються
семантичної сторони мови, а також тенденцій розвитку голосних і приголосних звуків. Слово як таке
тлумачиться як результат предикативного акту, носій прихованої предикативності.
Ключові слова: лексична етимологія, звукові переходи, семантичні парадигми, предикативна природа
слова.

В своё время К.Маркс писал о науке как архитекторе, который сооружает отдельные жилые этажи
здания, прежде чем заложить его фундамент. В этимологии такими преждевременно сооружаемыми «этажами»,
вероятно, можно считать выходящие в последнее время весьма активно этимологические словари (разумеется, с
учётом содержательных признаков публикуемого). Их составителей нисколько не оправдывает тот факт, что
большинство таких этимологических справочников названы «школьными» (ср. словари Г.А.Крылова,
И.С.Пигулевской, Г.Н.Сычёвой, В.В.Волиной, Н.М.Голя, С.И.Карантирова, М.Э.Рут и др.) – «кормить»
неискушённое подрастающее поколение явно некачественной этимологической продукцией, конечно,
недопустимо (в словаре Г.Н.Сычёвой, например, слово бдительный определено как «общеславянское», тогда
как на самом деле оно является собственно русским; согласно В.В.Волиной, рыбу назвали ненастоящим
именем, чтобы не распугать её, в то время как в действительности она получила своё имя от целого, воды. И
т.п.). Правда, многие авторы, очевидно, чтобы меньше грешить против истины, наполнили свои книги «для

1 Пропонована стаття є продовженням студій автора (див. випуск 16 “Лінгвістичних студій”).
© Луценко М.О., 2008 Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

25
школьников» заимствованиями, превратив таким образом их, по сути, в объяснительные словари иностранных
слов. Это при том, что создатель первого этимологического словаря русского языка Ф.С.Шимкевич ни одного
иноязычного слова в свой «Корнеслов» не включил. В указанных школьных этимологических словарях
толкованиями, кстати говоря, нередко заменяются этимологии как таковые и в статьях, посвящённых исконным
словам. Кроме того, даются сведения о сочетаемости слов, приводятся классификации соответствующих
предметов (аббревиатур, имён, профессий и т.д.). Исходя из подобных особенностей содержания новейших
этимологических словарей, легко прийти к выводу не о занимательности этимологии, а о том, что как науки её
пока нет. В своих этимологических этюдах мы пытаемся преодолеть недостатки традиционной этимологии. В
основе наших этимологических построений – прежде всего идея предикативности слова. Бывшим (пережитым)
предикативным актам слово обязано своей структурой и своим смыслом. Конкретно в слове предикация
проявляется через соединение элементарных структурных единиц (мра-мор, гла-гол) или через его
фонетические и семантические трансформации (мла > мгла > мегла, гам > гром). Предикацией объясняется
«смысл фонетической изменчивости языка в целом», который до сих пор оставался непонятным. Иначе говоря,
она является тем скрытым фактором, не имея представления о котором, истолковать происхождение какого-
либо (не заимствованного) слова, в сущности, невозможно.
Укр. БАЧИТИ. В сравнении с русск. вижу, видеть, глядеть, укр. дивитися ‘смотреть’ и др. такие слова,
как укр. дивовижа ‘дивное зрелище’, ‘диво’, ‘удивление’, диал. дивогляд ‘диво’, дивоглядь ‘то же’, дивовижний
‘вызывающий удивление’, ‘дивный’, дивоглядний ‘то же’ и под., показывают: выражение удивления в языке
пересекается с обозначением процесса видения. Стало быть, так называемое междометие удивления ба//ba
(русск., укр., польск., макед. и др.), принимая во внимание вторичность экспрессивных средств относительно
неэкспрессивных [Луценко 2003, с. 49], можно рассматривать как одно из первичных средств обозначения
зрительного восприятия человеком окружающего мира. Соответственно, это ба//ba допустимо соотносить с
укр. бачити, польск. baczyć, блр. бачыць, русск. бачить и др. (ср. укр. Ти ба! ‘ты смотри!’). Тем самым, во-
первых, становится ясным, что корень бач- глагола бачити состоит из двух примитивов. Во-вторых, в этом
случае сама собой отпадает этимология, словообразовательно связывающая слова бачити и око (oko > *ob-ačiti
> bačiti: постулируется переразложение), весьма распространённая среди славистов (см. об этом [ЭССЯ 1999,
с. 91]). Отметим, что не заслуживают особой поддержки и этимологии, выводящие польск. baczyć из
субъектного *bakъ – ‘сторож’, ‘надзиратель’, ‘опекун’, ‘шаман’ (см. [ЕСУМ I, 155; Bańkowski 2000, t. 1, s. 24]).
Так как действие ‘видеть’ некогда было названо по ‘глазу’, ‘глаз’ – по ‘воде’ (см. публикуемый отдельно этюд о
слове глаз), можно полагать, что первичный лексический контекст глагола бачити и его соответствий образуют
слова, представляющие семантический ряд ‘вода’ ~ ‘река’ ~ ‘берег’ ~ ‘рука’. При этом начальную часть слова
бачити, ба, можно соотносить с коми-зырянским ва ‘вода’ – ср. гидроним Вача (Ва-ча; бассейн Оки),
демонстрирующий, в сущности, в полном виде слово, относительно которого русск. бачить, укр. бачити и др.
следует рассматривать как дериват (вача > бача || > побачити > бачити). Достаточно ясно, что элемент ч в
корне бач- отражает примитив ку, кроме ча, породивший слова кал, око (см. этюд о глаголе чуять), скр. ka
‘вода’, лат. aqua ‘то же’2 и др. Поскольку, кроме глаза, название ‘воды’ ~ ‘реки’ переходило на берега, а берег =
‘бок’, с бачить, бачити возможно соотносить также слово бока (< *бака || > бок). Интересно, что польск. baczyć
‘смотреть’ А.Брюкнер вывел из *baki ‘глаза’ [Brьckner 2000, s. 10], что, с учётом русских жаргонных
выражений типа забивать баки ‘отвлекать внимание’ [Грачёв 2003, с. 298], в общем верно, но оставляет
объяснение происхождения baczyć без надлежащей диахронической перспективы. Кроме того, как вытекает из
сказанного, польскому учёному реконструкцию следовало бы довести до «формы» *baka. Или как название
«животного передвижения», или как имя функционального соответствия ‘реки’/‘преграды’ с бока/*бака
закономерно связывается и существительное собака (с-ба > соб > соба + ка; ср. укр. бачитися ‘видеться’ и
русск. собачиться). Слова способ (спо-соб), собственный, диал. собь ‘имущество’, собственник, подсобить,
пособник и др. среди составляющих указанного семантического ряда выделяют ‘руку’. Ближе к ‘берегу’, чем к
‘руке’, русск. призба ‘завалинка’, укр. призьба, приспа ‘то же’, блр. прызба ‘то же’. Сюда может быть добавлено
и слово изба (с-ба > зба > изба) – имя скрытого функционального соответствия ‘реки’/‘преграды’
(> ‘убежище’). Читателю, вероятно, понятно: пунктир, проведенный в рамках данного этюда от
комизырянского ва к бачить, бачити и многим другим словам, не позволяет рассматривать названные
восточнославянские глаголы в качестве копии польск. baczyć.
БОРОДА. Несколько странное, на первый взгляд, слово подбородок показывает: на бороду некогда было
перенесено название рта (понятийно-логически подбородок = ‘то, что под ртом’, а не ‘то, что под бородой’).
Соответственно, следует полагать, что слово борода возникло именно там, где смысл ‘подбородок’
обозначается словом с приставкой под-, эксплицирующей отмеченный мотив номинации. Последнее имеет
место только в восточнославянских языках (русск. борода – подбородок, блр. барада – падбародак, укр. борода
– пiдборiддя), а это в свою очередь означает, что имя борода – вопреки традиционным утверждениям – по
своему происхождению не является общеславянским. Так как при этом фонетически слово борода восходит к
примитиву г[h]y ‘рот’ (см. ниже), который явным образом представлен прежде всего в русском языке (в составе

2 Если aqua не из *va-qua (< va-ku), от которого ба-ква (> бака) ~ ба-чва (> бача). ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

26
фразеологизма ни гугу), получается, что борода, скорее всего, – собственно русское слово, ещё в «форме»
брада//брода перешедшее к другим славянам. Кстати сказать, наличие полногласия в русском субстантиве
борода свидетельствует как раз о том, что это слово всё время пребывало в естественной среде развития, не
является пришедшим извне. Конкретно преобразование г[h]y в брада (откуда борода) можно описать
следующим образом: г[h]y > гга > гда (> жда > жад > жада || > укр. жадати ‘желать’ и др. {< ‘рот’}) > гад
(> рад = ‘улыбка’ || < ‘рот’) > гада > брада (усиление г в р с использованием технического смычного)
|| > борода. Сюда и укр. рада ‘совет’ (< ‘слово’ ~ ‘действие’ || < ‘рот’ ~ ‘рука’), радити ‘советовать’ и под. На
смысл ‘рот’ как на первичный указывает и нем. Brot ‘хлеб’, которое, как можно полагать, будучи славянским
заимствованием, семантизированным в зависимости от конкретной ситуации, в составе слов типа бутерброд
вернулось к восточным славянам с новым значением (‘рот’ > ‘хлеб’). Но его исконность подтверждается
собственно русским брод, где исходный смысл ‘рот’ используется иначе – для обозначения ‘прохода’ (…гда >
год > брод). Попытки приписать слову борода значение ‘острая, колкая’, связав его с корнем *bhar- ‘быть
острым’, ‘резать’ [ЭСРЯ 1965, с. 171; Цыганенко 1989, с. 38], следует отклонить как неубедительные.
БОРОДАТЫЙ. Вопреки принятой практике (в том числе в этимологии), в книге Т.М.Николаевой,
посвящённой истории «блуждающих частиц», слово бородатый членится без выделения суффикса -ат- – так
же, как причастие убитый (уби-т-ый): борода-т-ый [Николаева 2008, с. 237]. При этом, в соответствии с
концепцией автора, элемент -т-, будучи партикулой, не может быть этимологизирован – возведён к
знаменательной лексеме или какой-либо «застывшей» форме слова (с. 263). Поддерживая и указанное
членение, и идею тождества -т- в убитый и -т- в бородатый, мы, тем не менее, полагаем, что это -т- может
быть соотнесено со знаменательным словом и, исходя из этого, истолковано семантически. Как и в других
случаях, связанных с разбором прилагательных, производя реконструкцию, опираться следует на краткую
форму женского рода (бородата). Конечное -та данной формы диахронически должно рассматриваться как
целостная единица, получившая вторичное (гносеологическое) членение на основе выделения в этом форманте
постоянной (-т-) и переменной (-а) частей (ни -т-, ни -ат- самостоятельно, до форм причастий и
прилагательных, никогда не существовали). Названное -та может быть сопоставлено со словом (др.-русск.)
тма (но в значении ‘много’, а не ‘тьма’), которое в свою очередь восходит к примитиву ту (ту > тва [> тав] >
та || …тва > тja > тай || …тва > тма [> там]; ср. с.-хорв. таван = таман ‘тёмный’). Признаковая семантика
-та в бородата (ср. здесь и диал. бородатай – с фонетически закономерным -тай; ср. выше) – результат
сложения значения характерного предмета со значением множественности проявления, взятых в качестве
составляющих функции определения. В причастной семантике -та в убита, напротив, задействован такой
смысловой дериват ‘тьмы’, как ‘смерть’ (о пучковой связи этих значений см. [Луценко 1997, с. 22]; ср. здесь и
реляцию с.-хорв. таман и таманити ‘уничтожать, истреблять’), вследствие чего формы типа убита и
обозначают представление о пассивности предмета, связанного с действием. В родстве с формантами -та и
-тай, кроме приведенного выше тма, находятся др.-русск. таи ‘тайно’, таиба ‘тайна’, совр. русск. таить,
тайна, тайный, втуне, укр. потай ‘тайно’ и др.
ВЕТЛА. Ср.: Мельница стояла с краю широкой плотины под яром; кругом росли огромные ветлы, от
древности склонённые к воде… (А.Толстой. Большие неприятности). Ветла, или ива белая, подобно вербе и
другим ивовым, своё название получила по ‘воде’ ~ ‘берегу’ (ср. этюды о словах верба, ива [Луценко 2006,
с. 65, 67]). Слово ветла как таковое, как можно полагать, – продукт экстенсивного фонетического развития
протолексемы у (> ва; ср. русск. у ‘возле’ [< ‘берег’ ~ ‘рука’], коми-зырянск. ва ‘вода’). «На пути» от у/ва к
ветла произошли следующие фонетические преобразования: 1) использование технического смычного (ва >
тва; ср. в такой же роли д в двигать; см. публикуемый отдельно этюд об этом глаголе); 2) появление перед
стыком согласных приставного и (тва > итва); 3) повторение губного согласного в начале слова и связанное с
ним изменение конфигурации приставного гласного (итва > витва > ветва); 4) сдвиг в > л (ветва > ветла) –
под влиянием т, а также, возможно, в силу действия других причин – диссимиляции, потребности фонетически
дифференцировать слова. При этом имеется в виду потребность развести слова ветла и ветвь (< ветвя <
ветва), родство между которыми принимается как очевидное [ЭСРЯ 1968, с. 79]. В таком случае ветвь по
своему семантическому прототипу – ‘рука’ ~ ‘берег’ (ср. укр. вiть и лат. litus ‘берег’). Следует отметить, что по
исходному примитиву и мотиву номинации родственным субстантиву ветла является слово тал
‘кустарниковая ива’ (…тва > тла > тал), от которого в русском языке имеется ряд интересных производных:
чернотал, талина, таловый, тальник, тальниковый и др.
ВИДАТЬ. Ср.: Кто не видал деревенского хоровода, когда… девки, бабы и ребятишки идут по зову или
без спроса на барскую усадьбу, надеясь получить по стаканчику вина или серебряную мелочь (А.Толстой.
Большие неприятности). Глагол видать, подобно другим глаголам зрительного восприятия, как с предметной
основой номинации связан с глазом (глазами). После того как мы выяснили, что глаз был назван по ‘воде’
(см. этюд о слове глаз) и что на пути от примитива ву ‘вода’ к полной «форме» вода ей предшествовала стадия
вда (ву > вг[h]a > вда > вод > вода; ср. этюд о др.-русск. Овла, Вожа и др. [Луценко 2006, с. 71]), объяснить
происхождение глагола видать не составляет особого труда. Этот глагол представляет собой фонетический
дериват от указанного вда (…вда > в’да > вида *‘глаза’ || > увидать и др. > видать). Ср. диал. видишки ‘глаза,
гляделки’: Видишки мое уж никуда не годятся; видака ‘свидетель’ (< ‘глаз’): …я сам этому делу видака
[Малеча 2002, т. 1, с. 229-230] и др. Можно полагать, что как раз именное совокупно-собирательное -а в Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

27
структуре и семантике слова видать видоизменилось в (немаркированный) показатель многократного действия.
С учётом реляций ‘вода’ ~ ‘холод’, ‘мрак-холод’ ~ ‘беда’ не исключено родство между видать и беда (см. этюд
об этом слове; ср. лат. bibo ‘пью’ [< ‘вода’] – из *biduo ~ bido). Может быть, поэтому глагол видать всегда
преуменьшает вероятность наблюдаемого факта, функционально-семантически он ближе стоит к формуле
«– факт», чем «+ факт». Этим объясняется частое употребление обсуждаемого глагола в контекстах с
имплицитным и эксплицитным отрицанием: виданное ли это дело?; где это видано?; видом не видать; дурак,
каких свет не видал; и во сне не видать; глаза бы не видали; ни зги не видать; конца-краю не видать; не видать
света белого; в глаза не видать; не видать как своих ушей и т.п. На базе внутренней отсылки к ‘глазу’ и
примерно так же фонетически возник глагол ведать (…вда > в’да > веда || > проведать, изведать и др. >
ведать). В нём, правда, вследствие внутреннего переноса (объект > субъект) и сохраняющегося переживания
связи понимания-видения с ‘водой’ ~ ‘отражением’, оказалась подчёркнутой не многократность, а
результативность действия.
ГЛУХОЙ. В латыни surdus значит ‘глухой’ и ‘тихий, негромкий’. Для славянских языков аналогичную
связь значений выделил Ф.Шимкевич [Шимкевич 2007, ч. 1-я, с. 43]. Ср. также представляющие скрытую
предикацию (единство значений) сочетания глухая тишина, укр. глуха тиша, польск. głucha cisza и под.
Конечно, не случайно, что на Дону об очень молчаливом (= тихом) человеке говорят глухой как кремень. Сюда
и жарг. глухой ‘молчаливый’ [Грачёв 2003, с. 196]. Следует отметить, что, хотя смысл ‘тишина’
парадигматически связан с рядом других смыслов (прежде всего ‘ночью’ [~ ‘тьмой’], ‘сном’, ‘смертью’;
ср. также то, что выражения, подобные русск. глухая ночь, болг. глуха нощ ‘то же’, макед. тивка ноќ ‘тихая
ночь’, тоже весьма типичны), по нашим данным, наиболее выпуклой в этом ряду всё же является связь
‘тишины’ и ‘воды’ [Луценко 1997, с. 25]. Стало быть, этимологизируя слово глухой, в очередной раз за
отправной пункт можно взять какой-либо «водный» примитив, соответственно, как и в других случаях, в
качестве первичной восстанавливать краткую форму женского рода (глуха). Достаточно очевидно, что от слова
глуха может быть проведен пунктир к известному нам примитиву ву. Иначе говоря, адъективная форма глуха
может быть представлена как фонетический дериват ву ‘вода’: ву > вг[h]а > вха > уха (в > у; ~ вуха [вставка у]) >
вуха (протеза) > глуха (использование смычного г для усиления в в л; см. этюды о словах глаз, длань, бледный,
гладкий и др.). Ясно теперь, почему среди гидронимов немало таких, что кажутся производными от
разбираемого прилагательного [Агеева 1989, с. 44], хотя с семантической точки зрения между ними имеет
место обратное отношение. Ср.: Глух, Глухая, Глушец, Глушка, Глушиха, Глушица, Глушава, Глушонка, Глухой,
Глуховка и др. В целом основные направления семантического развития слова глухой можно описать так:
1) ‘тихий’ > ‘неслышный’ > ‘неслышащий’ > ‘нечувствительный (к чему-либо)’; 2) ‘тихий’ > ‘неявственный’ >
‘тёмный’ > ‘непонятный’. Вне этих схем реализуются, разумеется, и другие смыслы. Так, например, в
значениях ‘безнадёжный’ (глухое дело), ‘совершенно закрытый’ (глухой забор), вероятно, актуализировано
представление о ‘воде’ ~ ‘реке’ ~ ‘преграде’. Вообще относительно набора значений, свойственных
прилагательному глухой, смысл ‘тишина’ (< ‘вода’), очевидно, надлежит толковать лишь как исходный. В
реальном употреблении разбираемого слова так или иначе могут проявляться все составляющие ряда ‘вода’ ~
‘тьма’ ~ ‘тишина’ ~ ‘сон’ ~ ‘смерть’. В частности, глухую пору можно представлять и как безжизненную, и как
беспросветную, и как застойную, и как сонную, и как исключенную из исторического процесса и т.п. Ср.:
Христианство начало распространяться в Сибири около 300 лет назад… Это была самая глухая пора, какую
когда-либо переживало Московское государство… (И.Прыжов. Сибирский Никола).
ГЛЯДЕТЬ. Обращает на себя внимание параллелизм реляций видать – видеть, видаю – вижу, диал.
глядать (ср. др.-русск. глядати, укр. диал. глядбти, с.-хорв. гледати, в.-луж. hladać и др.) – глядеть, глядаю
(ср. укр. ви-глядаю и т.п.) – гляжу, свидетельствующий о сходном происхождении этих глаголов. Более того,
если отбросить некоторые частности, связанные с фонетическим и орфографическим оформлением данных
слов, они вообще могут быть отождествлены друг с другом (видбть с глядбть, въдеть с гля[и]дйть) – как
последовательные фонетические дериваты (см. ниже). Семантически глядать и глядеть, конечно же, по ‘воде’
~ ‘глазу’, однако фонетически только глядать может быть возведено непосредственно к слову во[а]да *‘глаз(а)’
(во[а]да > гляда || > оглядать и др. > глядать; г – технический обеспечитель усиления в в л; мягкость л’ –
следствие стыка согласных). Относительно глядеть следует предполагать или прямой фонетико-
трансформационный переход глядать > глядеть, или, что более вероятно, использование иной
словообразовательной модели с тем же дериватором (…гляда > оглядеть > глядеть; ср. балда > обалдеть >
балдеть). Хотя фонетическое преобразование видать в глядать, а видеть в глядеть тоже могло иметь место, в
целом для глаголов отыменное образование более естественно и как раз из этого мы исходим в данном этюде.
Следует отметить, что *гляда ‘глаз(а)’ (ср. гляделки) в качестве предшественника могло иметь и «форму» ляда
(г, соотв., при этом надлежало бы толковать как протезу – см. [Петлева 1978]) – ср. диал. ляда ‘болото’, ‘озеро’,
‘речная заводь’, ‘топь’ и т.п. Однако принципиальной сути предложенного объяснения происхождения
глаголов глядеть, глядать это не меняет. Сведение названных лексем к производящему слову во[а]да всё же
кажется более предпочтительным, поскольку, во-первых, позволяет принять для видеть – глядеть, видать –
глядать тезис о сравнительно едином их происхождении, во-вторых, соотносится с более понятным с точки
зрения потребностей языка фонетическим процессом – усилением в в л с использованием технического ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

28
смычного. Разведение в этимологических словарях глаголов глядеть, глядать и видеть, видать – очередное
свидетельство того, что понимание диахронической фонетической техники языка в лингвистике недостаточно.
ГРЯЗЬ. Существительное грязь этимологи соотносят с (по)грязнуть, соответственно, в начало развития
ставят значение действия ‘погружать’. От него производят далее – через ступени ‘топкое место’, ‘то, в чём
вязнут’ и под. – современное ‘почва, размякшая от дождя’, ‘грязь’ (ср. [Цыганенко 1989, с. 98]). При этом к
именной семантике всё же возвращаются – отсылая к иноязычным словам (лат. grāmiae ‘гной в глазу’ и др.)
[ЕСУМ I, 609]. Думается, в такой сложной этимологической конструкции с известным круговоротом значений
нет никакой необходимости. Номинативно грязь – ‘то, что связано с водой’, стало быть, ‘вода’. Если «снять» с
имени грязь вторичное наслоение в виде технического смычного г и полученного с его помощью плавного, то
образуется равенство грязь = язь. То, что субстантив язь обозначает сразу несколько видов рыб (бычков, язей,
голавлей, краснопёрок и др. [Коломиец 1983, с. 99]), и указывает на него как на просто обозначение воды. И,
подобно слову язь, существительное грязь – продукт экстенсивного фонетического развития примитива ву
‘вода’: ву > вг[h]а > йга (> яг > яр) > йз’а > язь > грязь (~ грязя – др.-русск., укр. ‘грязь’). Отметим, что
параллелизм образований грязь – грязя, язь – язя (см. этюд о слове язь) отображает как раз инерцию
фонетического развития – главный фактор появления всех этих слов.
ЖИВОЙ, укр. ГОЇТИ. Критическое прочтение соответствующих источников даёт основание для
заключения: прилагательное живой надлежащих семантических и фонетических диахронических разъяснений
пока не получило. Что значит изначально быть живым? Двигаться? Иметь работающее сердце? Между тем сам
фонетический облик названного слова «подсказывает»: 1) его можно соотносить с примитивом гу ‘рот’ (ср. ни
гугу – см. публикуемые отдельно этюды о словах хула, зиять), следовательно, с одной стороны, 2) быть живым
= дышать, быть дышащим (‘рот’ > ‘дыхание’ > ‘дышащий’ || ~ ‘живой’). С другой стороны, в области смыслов
‘рот’ парадигматически связан с ‘рукой’, более того, гу = ру в рука. Отсюда 3) живой – это и подвижный,
проявляющийся через подвижность, энергию, силу (‘рука’ > ‘движение’ > ‘подвижный’ || ~ ‘живой’). В
фонетическом плане конкретно преобразование гу в форму на -а (первичную) можно представить следующим
образом: г[h]y > гва > ж’ва > жива ~ жив ~ живой. Данную реконструкцию подтверждает укр. гоїти
‘заживлять’ – от гой ‘жив’, восходящего к тому же примитиву: г[h]у > гва > гjа > гой (загоїти > гоїти). Ср.
ст.-сл. живъ творити ‘оживлять’, живити ‘то же’, русск. живить, животворящий, живительный и т.п.
Интересно, что указанное гой в составе былинного выражения гой еси означает не столько ‘жив’, сколько
‘здоров’ (гой еси = ‘будь здоров’ || < ‘будь жив’). Это отчасти видно из следующего диалога между Добрыней
Никитичем в одежде скомороха и князем Владимиром: «Уж ты гой еси, Владимер да стольн-от киевской! Ты
поишь ле, кормишь приежжих да добрых молодцов?» Отвечаёт Владимер да таково слово: «Уж ты
здравствуёшь, удала да скоморошина! У мня все-де места ныньче призанеты, Только есть одно тебе
местечко на печушки» [Былины Печоры 2001, с. 258]. Подтверждением сказанного здесь является корреляция
позиционно однородных гой еси – здравствуёшь. С жив, живой родственно и жила: г[h]y > гва > ж’ва > ж’ла
> жила (‘рот’ > ‘проход’ || > ‘жила’). Объяснения, связанные с возведением жив (жи-в/ъ) к жить [Откупщиков
2001, с. 8-9] и вообще толкованием корня жи- как генеративной основы других слов [Цыганенко 1989, с. 131],
на наш взгляд, следует отклонить.
ЖИТЬ. При наличии укр. лляти (< *льяти), русск. лья, лия, слияние, влиять использование различных
гласных в польск. lać, слвц. liat’, с одной стороны, и русск. лить, с другой, показывает: в таких глаголах, как
лить, жить, пить, бить и под., имела место контракция гласных, связанная с поглощением йота. Стало быть, в
сочетании жить-поживать одна часть, жить, является фонетически модифицированной (< *жиjать), другая
часть, поживать, является фонетически немодифицированной. В свою очередь *жиjaть, давшее жить
(жиjaть > жиjeть > жиjить > жить), имея общее с по-живать и жевать происхождение (см. ниже),
восходит к примитиву гу ‘рот’ (сохранился в составе фразеологизма ни гугу): гу > г[h]ва > ж’ва (> жива//жива-
~ жева-) > ж’ja > жиja-ть (> жить). По внутреннему содержанию жить: 1) ‘дышать’ (ср. у В.Высоцкого: Я
дышу, и значит – я люблю! Я люблю, и значит – я живу!); 2) ‘действовать’, ‘проявлять себя в действиях’ (так
как гу = ру в рука); ср. известную сентенцию Жизнь – это движение. Из сказанного понятно, почему лат. vīta –
это и ‘жизнь’, и ‘пища, пропитание’ (< ‘рот’), почему умереть – это испустить дух или расстаться с душой,
почему сражаются до последнего дыхания, почему говорят о том, что нужно есть, чтобы жить, а не жить, чтобы
есть, и т.п. О некоторых других аспектах, касающихся понятия ‘жить’, см. в этюдах о словах живот и живой.
Поскольку парадигматически связаны смыслы ‘рот’ и ‘рука’, сходное с жить происхождение можно
предполагать для жать/жму и жать/жну (т.е. и эти слова можно возводить к примитиву г[h]y).
ОТАВА. Поскольку главные этимологические отсылки имени отава связаны с глаголами – ст.-сл. тыти
‘жиреть’, чешск. otaviti se ‘окрепнуть’, польск. otawić się ‘ожить’ и др. – его рассматривают как древнее
сложение, коррелирующее с семантикой ‘набирать силу, жиреть’: *ob-tava [ЭССЯ 2003, с. 160] (однако в
[ЕСУМ IV, 231] – *otava). При этом любопытно, что от предложенного ещё Ф.С.Шимкевичем соотнесения
слова отава с чешск. otati ‘начать таять’, tбti ‘таять’ [Шимкевич 2007, ч. 2-я, с. 7-8] современные этимологи
отказались – возможно, потому, что его сложно объяснить (ср. замечание Шимкевича: «Но какое отношение
между понятием о таянии и отавою, – не знаю»). Хотя в целом предпринятые этимологами сближения верны,
сами по себе они, конечно, не являются реконструкцией обсуждаемой лексемы, а комментарии к ним не
лишены противоречий. Противоречивость приведенной этимологии, в частности, состоит в том, что в её рамках Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

29
«не поствербальному» имени произвольно приписано «поствербальное» значение (значение действия). На наш
взгляд, происхождение слова отава должно быть истолковано иначе. Следует обратить внимание на то, что в
семантике существительного отава имеет место сложение значений ‘возврата’ (отсюда не случайны попытки
выделить в отава префикс от-) и ‘травы-покрова’ (ср. в этой связи соотнесение слова отава с тюрк. ot ‘трава’).
Оба эти значения восходят к смыслу ‘тьма’ (‘тьма’ > ‘зад’ > ‘возврат’; ‘тьма’ > ‘покров’ > ‘трава’; ср. этюд о
слове мурава). Ничто не мешает нам и фонетически слово отава возводить к примитиву, из которого
непосредственно происходит слово тьма – ту [Луценко 2003, с. 117]. С учётом субституции г – т это ту
можно отождествить с г[h]у – репрезентантом связки смыслов ‘рот’ ~ ‘тьма’ (ср. ни гугу и принимаемый за
звукоподражание скрытый перформатив ту-ту). Следовательно, с субстантивом отава должны быть
поставлены рядом с.-хорв. тавнети (= тамнети) ‘темнеть’, таван ‘чердак’, ‘настил’, ‘слой’, тбван (= тбман)
‘тёмный’, таванити ‘делать настил’, русск. тёмный, тайна (см.), таить, укр. потай ‘тайно’, диал. отай ‘то
же’ и др. Конкретно преобразование ту в отава может быть описано следующим образом: ту > тва (> та > от
*‘зад’ || > ‘назад’, ‘от’) > отва (> отja > отай; см. выше) > отав (~ отов) > отава (~ диал. отува). Сюда и лат.
at ‘но’, ‘однако’, ‘напротив’ (…та > ат//at), atqиe ‘и’, ‘однако’ и пр. Как показано нами в другом месте, в
таять корень тай- представляет смысл ‘мороз, холод’ – пучковое соответствие ‘тьмы’ (~ ‘воды’ [Луценко
2000, с. 261]; растаять ‘разморозить/ся’ > таять ‘размораживаться’ // ‘возвращаться в состояние воды’)
[Луценко 2004, с. 226]. Это значит, что, сблизив отава и tбti, otati, Ф.С.Шимкевич не ошибся (см. выше). Ему,
правда, эти факты не подчинились, но, как мы видели, отношение между названными словами не далось и
современным лингвистам.
ОТСЕЛЬ. Ср.: И думал он: Отсель грозить мы будем шведу (А.Пушкин. Медный всадник). Наречие
отсель лингвисты рассматривают как результат слияния предлога от: 1) с реконструированным местоимением
*seljь, предположительно – формой родительного падежа множественного числа (ЕСУМ I, 394 – с указанием на
*отъселя [> отселе], где, как считается, возможно, отражён родительный падеж единственного числа);
2) партикулами se и le (< otъ se le) [Николаева 2008, с. 345]. Предлог от предполагает указание на конкретный
предмет – точку отсчёта центробежного движения, поэтому целостное *seljь более вероятно, чем нецелостная
цепочка из двух партикул, отношение между которыми остаётся неясным. Однако и удовлетвориться
объяснением происхождения отсель, связанным с отсылкой к неизвестной величине (сель), едва ли возможно.
Более или менее ясно, что разбираемое наречие в качестве обозначения указанной точки отсчёта предполагает
руку. Стало быть, сель необходимо сопоставлять с примитивом су, представляющим ‘руку’/‘близость’,
например, в таких украинских словах, как супутник, суглоб, сувiй, сурядний и т.п. Будучи всего лишь
фонетическим дериватом примитива су, сель не обозначает конкретного падежного значения. Это, ещё
допадежное сель из су было получено следующим образом: су > сва > сла > сля (~ сле) > сель. Через
семантический ряд ‘вода’ ~ ‘река’ ~ ‘берег’ ~ ‘рука’ предшественника сель, стадию сля, можно соотносить со
сля- слова слякоть. Сюда, разумеется, и сель ‘грязевой или грязекаменный поток’ (< ‘вода’; ср. гидронимы
Селка, Селечка, Селна, Сельна, Сельня, Селина и др.). Вариант сля, сле, присутствует в составе наречия и
предлога после (ср. просторечн. опосля), правда, уже не с пространственным, а с временным значением (после =
‘не сейчас’, ‘в рамках другой ситуации’). Аналогично, сель с вторичным временным значением использовано в
составе наречия досель ‘доныне, до сих пор’. Кстати сказать, варианты наречий с конечным -е (отселе) и
варианты на -ль (отсель) относительно их появления параллельны (сля ~ сле > сель; сле > сьле > селе). В
болгарском соответствием к временнуму сель выступает наречие сега, диал. сига ‘теперь, в настоящий момент’
(су > сга > сьга {ср. ц.-слав. сьга ‘ныне, теперь’} > сига ~ сега3), которое в сочетании с предлогом до (до сега)
значит то же, что и доселе, досель. Изложенная версия происхождения слова отсель подтверждается тем, что
отсель, как теперь ясно, по сути, совпадает с отсю- наречия отсюда, синонимичного с отсель, конечно, не
случайно. В нём мягкость с’ – следствие стыка согласных, -да же без каких-либо сложностей тоже
идентифицируется как носитель первичного смысла ‘рука’ (ср. нем. da ‘здесь’).
Укр. ОЧЕРЕТ. Для укр. очерет (диал. черет), русск. диал. очерет, черет и др. предполагается связь с
глагольным корнем *ker- ‘резать’ ~ ‘плести’, соответственно, родство с словами чертить, чертёж и под.
[ЭССЯ 1977, с. 80]. Благодаря переносу ‘болотная растительность’ > ‘болото’ далее возникли якобы такие
слова, как польск. czeret, czerot ‘болото в лесу, заросшее камышом’, слвн. črкt ‘болотистая местность’ и проч.
[Куркина 1969, с. 131]. Более логичным, однако, представляется переход названия с целого, воды//болота
(кстати сказать, и для слова болото мы принимаем в качестве первичного смысл ‘вода’), на часть, камыш. Тем
самым отпадает само собой объяснение слова очерет, отсылающее к глагольной семантике [ЕСУМ IV, 243].
Допустимо считать, что укр. очерет, русск. диал. очерет – продукт экстенсивного фонетического развития уже
известного нам «водного» примитива ку: ку > кг[h]а (> укр. куга ‘камыш’, окуга ‘то же’ || > окг[h]a > окуга) >
кта > чта (> чета || < ‘берега’) > ч-та (растягивание стыка согласных) > ч-h-та (заполнение щели
придыханием) > чрта (усиление г[h] в р; ср. слвц. črta ‘черта’ || < ‘река’ ~ ‘берег’) > чрета (развитие гласного
при плавном; ср. слвн. črйta ‘болотистое место’, ‘камыш’ [Куркина 1969, с. 131]) > очрета (появление
приставного о перед стыком согласных) > очерета (развитие полногласия; ср. гидронимы Очеретина,
Очеретка и др. [Стрижак 1967, с. 54]) > очерет (> ‘камыш’; лексикализация значения мужского рода).

3 Ср. гидронимы Сега, Сежа, Сиговка и др. (бассейн Оки), а также сиг – название нескольких видов рыб. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

30
Возможно, что сюда и кот (сначала – камышовый! …кта > кот, при кош- в кошка, скорее всего, из кха {кг[h]a
> кха > кша > кош || > кошка; ср. гидронимы Котча, Кошка и др.}). Как видим, основные вехи преобразования
примитива ку в слово очерет неплохо отражены в конкретном лексическом материале. Очевидно, что это
придаёт предложенной здесь этимологии необходимый уровень достоверности.
ПАСТИ. В современных этимологических разборах глагола пасти и его аналогов в других языках
обращают на себя внимание два недостатка: 1) то, что исходными для пасти безоговорочно считаются
значения ‘защищать’, ‘охранять’ [Иванов 1961, с. 119], ‘охранять’, ‘беречь’ [Березович 2000, с. 125]; 2) то, что
-с- в пасти или -sc-, например, в лат. pasco ‘пасу’, ‘кормлю’, ‘холю’ считается суффиксом [Иванов 1961, с. 117;
Черных 1994, т. II, c. 11]. Эти недостатки свидетельствуют о том, что семантическая и фонетическая история
слова пасти лингвистам остаётся неясной. В действительности пасти – из *пат-ти (> пасти) – изначально
связано с семантикой ‘смотреть’, стало быть, скрыто отсылает к ‘глазу’ (который назван по ‘воде’ – см. выше).
Таким образом, и наш глагол коррелятивен с семантическим рядом ‘вода’ ~ ‘река’ ~ ‘берег’ ~ ‘рука’.
Охранительная, защитная функция, конечно, присуща и реке, и берегу, и руке, однако в пасти всё же на
переднем плане стоит смысл ‘смотреть, присматривать’, а не ‘ограждать’. Даже в спасти(сь), на наш взгляд,
содержательно доминирует аспект внимательности (‘досмотреть’), а не аспект удачных защитительных
действий. Интересно, что в целом примерно так же рассуждал и ныне забытый Ф.С.Шимкевич, согласно
которому «пасти первоначально означает смотреть и вместе беречь», «а понятие о кормлении привилось к
слову пасти как частное обстоятельство, которым сопровождается бережение скотины на пастве».
Соответственно, опасливый = «осмотрительный, осторожный, оберегающий себя», опасаться = «быть
осмотрительным, оберегать себя от беды, несчастия», спасать = «сберегать других от того же» [Шимкевич
2007, ч. 2-я, с. 11]. Следует отметить, что о pа-t- как варианте «основы» ра-s- (< *pa-sc-) упоминает П.Я.Черных
[Черных 1994, т. II, c. 11] – но без каких-либо объяснительных следствий. У нас о пат ‘вода’ (> ‘воздух’) речь
идёт в этюде о древнерусском имени пта. Кроме приведенных там слов пот, укр. потька ‘плотва’, ‘сазан’
(< ‘вода’), болг. патица ‘утка’, диал. паток ‘селезень’, ‘гусак’, с.-хорв. патка ‘утка’ и др., в подтверждение
нашей версии следует указать польск. patrzeć, patrzyć ‘смотреть’, ‘высматривать’, слвц. pбtrat’ ‘следить’,
‘разыскивать’ (ср. фразеологизм pбtravэ pohl’ad ‘пытливый взгляд’), русск. диал. патрать ‘дорожить’, блр.
диал. патрыць ‘высматривать’, укр. диал. патрити ‘смотреть’, ‘наблюдать’, ‘стеречь’, патрувати ‘то же’ и др.
Как можно полагать, все эти глаголы восходят к двупримитивному имени патра *‘вода’ (> ‘глаз’), в котором
пат соответствует варианту примитива ву ‘вода’, пу (пу > пг[h]a > пта > пат), а ра совпадает со старым
названием Волги (Ra), следовательно, тоже имеет значение ‘вода’. Ср. диал. пбтрать ‘пачкать’, ‘грязнить’
(< ‘вода’), пбтра ‘грязный, неопрятный человек’, пбточина ‘ключ, родник’, ‘болото’, ‘узкое сырое место
между возвышенностями в лесу’ (< ‘вода’), патечка ‘тропинка’ и др. В свою очередь в лат. pasco части -со, как
можно полагать, отвечает скр. ka ‘вода’, русск. кал, финск. kala ‘рыба’ (< ‘вода’) и пр. и, далее, укр. око ‘глаз’.
Вопреки возражениям некоторых этимологов [ЕСУМ IV, 316], сюда и смотреть и, как это ни странно, матерь
(первоначально мать, по-видимому, была чем-то вроде смотрителя, пастуха, защитника). Как представляется,
этимологическая разработка глагола пасти возможна также по линии сопоставления его с с.-хорв. пас ‘пёс’,
в.-луж. pos ‘то же’, русск. паз, диал. пас ‘плот’, болг. пазя ‘стеречь’, ‘охранять’, ‘блюсти’, с.-хорв. пазити
‘внимательно смотреть’, ‘наблюдать’, ‘беречь’, укр. пазовитий ‘хорошо пасущийся’, пазати ‘присматривать за
чем-либо’, ‘беречь’, ‘заботиться’, пазити ‘то же’, пазинати ‘то же’, лат. specio ‘смотрю’ и др.
ПОЖИНАТЬ. Странный, на первый взгляд, фразеологизм пожинать плоды (плоды не жнут)
семантически можно оправдать только тем, что здесь глагол пожинать ещё не имеет значения ‘срезать под
корень стебли злаков’. Необходимо обратить внимание на то, что во фразеологических словарях приводится
функционально-смысловой аналог к пожинать – глагол вкушать (пожинать плоды = вкушать плоды).
Последнее означает, что в составе указанного фразеологизма пожинать представляет всего лишь поглощение,
потребление плодов. По его эффекту сжатие злаков вручную вполне могло быть соотнесено с поеданием травы
коровами, козами, лошадьми и т.п. – тем более, что смыслы ‘рот’ и ‘рука’ являются парадигматически
связанными [Луценко 2004, с. 227]. Вследствие этого, как можно полагать, у слова пожинать и появилось
новое значение, которым постепенно было вытеснено предыдущее – в силу бульшей социальной весомости
ручной (позднее – механической) уборки злаков, чем поедание (выщипывание) травы животными. Из
сказанного следует, что фонетически и семантически глагол пожинать можно сопоставлять с уже известным
нам примитивом гу ‘рот’ (см. этюды о словах жить, живой и др.). Конкретно образование глагола пожинать
из названного примитива можно описать так: гу > г[h]на > ж’на (~ жна || > *пожнать – см. ниже) > жина (ср.
болг. жъна ‘жну’ || < ‘я рот [~ рука]’) > пожинать. Точно так же был «получен» глагол пожирать (гу > гг[h]a >
ж’га > ж’ра ~ жра [> пожрать] > жира > пожирать), наличие у которого парного глагола совершенного
вида пожрать указывает на возможность существования некогда форм пожнать (скорее всего, именно как
požnati читался старославянский глагол пож#ти) и пожнять (ср. ст.-сл. 3 л. наст. мн. пож’нють, прич.
пожнена). На это же указывают и субстантивы пожня ‘луг, покос’, ‘поле, где сжаты злаки’ (исходно пожня,
очевидно, ‘трава’, воспринятая как ‘еда’ || < ‘рот’), жнец, жнивьё, жернов (< ж-ер-нов || < ‘рот’), укр. жорно
‘то же’, русск. диал. ужна ‘ужин’ (< ‘поедание’ < ‘рот’; сюда и ужинать) и др. Пожать как перфективное
соответствие к пожинать возникло или из пожнять (через смешение н’ и j и, далее, поглощение j – cp. укр.
мнясо, м’ясо и русск. мясо), или – в том же семантическом поле – особым путём, на основе такого рефлекса у, Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

31
как ва (гу > г[h]ва > ж’ва ~ жва > жа > пожать || > жать). Непосредственно соотносить пожинать и
пожать, соответственно, говорить о чередовании а//ин//н, неверно.
ПОРОГ. Различные употребления слова порог (перейти порог допустимого, днепровские пороги, на
пороге жизни и т.п.) очевидным образом сводятся к идее предела, рубежа, края, преграды. Ср. реконструкцию,
предложенную в этимологическом словаре польского языка А.Баньковского: prуg (= русск. порог) – из
*porg-o-s ‘что-то протянутое поперёк, мешающее пройти, преграждающее дорогу’ [Bańkowski 2000, t. 2, s. 800].
Стало быть, указанный субстантив, вопреки одному из мнений, не имеет никакого отношения к глаголу пороть
(> поро + гъ, первоначально якобы ‘то, что находится на стыке, в месте разреза’ [Крылов 2008, с. 215]; по [Рут
2003, с. 317], порог представляет собой разрез как таковой – это ‘граница, отделяющая внешний мир от дома’).
Поскольку естественным пределом исходно являлись реки, имя порог надлежит связывать лексически со
средствами сигнализации семантического ряда ‘вода’ ~ ‘река’ ~ ‘берег’ ~ ‘рука’, в частности, с фонетическими
дериватами «водного» примитива ву. Разбираемое слово в свою очередь должно рассматриваться как такой
дериват. Конкретно вехи пути, пройденного от ву к порог (< праг; ср. болг. праг, слвн. prag, чешск. prбh, слвц.
prah и др.), можно представить следующим образом: ву > вг[h]а (> гидронимы Ваг, Вага и др.) > йга > йаг (> яр,
диал. враг ‘овраг’ || < ‘берег’) > праг (усиление й > р с использованием технического звука; то же – во враг) >
порог. Cp. ст.-польск. praga ‘песчаный сухой берег реки’, а также местные названия, созданные на его основе:
Praga, Prażka (Praszka) [Bańkowski 2000, t. 2, s. 758]. Таким образом, изначально, как можно полагать, порог =
‘берег’ (~ ‘бережок’ || < ‘вода’ ~ ‘река’). О похожем, но всё же несколько отличающемся от описанного выше
варианте фонетического преобразования ву, ву > прага (откуда тоже, возможно, праг ~ порог), и другие
сближения см. в этюде об укр. спрага [Луценко 2006, с. 73]. С точки зрения сказанного представляет интерес
гидроним Парок (название левого притока Припяти). В нём выделяется суффикс -ок [Топоров, Трубачёв 1962,
с. 83], хотя, скорее всего, в этом случае перед нами то же слово порог (ср. блр. парог), т.е. мы имеем дело здесь
с прямой номинацией реки как преграды. Очевидно, что препятствие, особенно непреодолимое, является
предпосылкой отрицательного результата, «пустоты». Кроме того, ‘вода’ номинативно пересекается с
‘воздухом’ (~ ‘ветром’; ср. этюд о др.-русск. пта), который тоже представляет собой не что иное, как пустоту.
Это значит, что в качестве родственных с порог следует также рассматривать слова праздный, напрасный,
испражняться, порожний, укр. порожнеча ‘вакуум, пустота’, польск. prуżnia ‘то же’, устар. prуżnojad
‘бездельник, дармоед’ и др.
ПОСЕТИТЬ. Если бы глагол посетить, как принято считать (А.Г.Пребраженский, М.Фасмер и др.), был
образован по модели «гость > погостить» от реконструируемого *сhть ‘гость’, он бы: 1) выражал временной
количественный оттенок осуществления действия и сочетался с эксплицитными определителями этого
значения (ср. погостил два дня при невозможности посетил два дня); 2) не мог управлять прямым падежом
дополнения неодушевлённых имён (ср. погостил у друга и посетил родные места). Отмеченные
обстоятельства сами собой ставят перед необходимостью иначе истолковать происхождение указанного слова.
С нашей точки зрения, посетить по исходной семантике = ‘повидать’. Это значит, что лексический контекст
разбираемого слова образуют единицы, связанные с номинацией глаз и, стало быть, с одной стороны, с
обозначением ‘воды’ ~ ‘реки’ ~ ‘берега’ ~ ‘руки’, так как глаза были названы по ‘воде’ (см. этюды о словах
глаз, видать, видеть), с другой стороны, с репрезентацией ‘неба’ ~ ‘тьмы’, поскольку, кроме того, некогда как
«очи неба» (по А.Н.Афанасьеву) рассматривались звёзды. При этом номинативная соотнесённость глаз с
дырами (см. уже опубликованный этюд о слове озеро) «подсказывает», что глаз когда-то, возможно,
обозначался словом сот. Коррелятивная связь имени сот с лексемой сто, прежде всего в значении ‘много’, как
раз и выводит на обозначение ‘тьмы’, соответственно, на примитив су (ср. су-мрак; су > сва > ства > ста > сто
|| > сот; сюда и формант -ство имён типа дворянство || < ‘много’ < ‘тьма’), который к тому же, как известно,
одновременно причастен к обозначению ‘воды’ [Карпенко 1989, с. 21]. Помрачнение – знак печали, поэтому со
сто, сот, посетить можно сопоставлять др.-русск. сhта ‘скорбь’ (< ‘слёзы’?), сhтовьныи ‘печальный’,
‘жалкий’, сhтовати ‘печалиться’, ‘скорбеть’, ‘оплакивать’ и др. Субстантив сhта, кстати, формально ближе
всего стоит к обсуждаемому глаголу, он может быть истолкован (в другом значении – *‘глаза’) даже как
дериватор относительно посетить (сhта > посhтити > посетить). Весь же процесс порождения глагола
посетить из су ‘вода’, ‘тьма’ (> ‘глаз’ > ‘повидать’) можно представить так: су > сва > ства > ста > с’та >
сhта > посhтити > посетить. Формально несколько дальше, но ближе семантически к посетить
располагаются ц.-слав. сь(е)чь ‘моча’, др.-русск. сь(е)ць ‘то же’, укр. сеча, сеч ‘то же’, слвн. sйč ‘то же’ (…с’та
> с’т’а > с’ц’а ~ с’ча > сец’а ~ сеча > сь(е)ць ~ сь(е)чь), укр. сцяти, стяти ‘мочиться’ и др. Сюда, вероятно,
можно отнести и представляющее образ звёздного неба сито (…с’та > сита > сито); ср. также скр. sata
‘конец’ (< ‘берег’ ~ ‘река’ ~ ‘вода’), ц.-слав. сетьно ‘наконец’, ‘полностью’, сетьнъ ‘крайний’, ст.-польск. setny
‘многочисленный’ (< ‘тьма’), укр. сетно ‘очень’ и под. Отметим здесь и гидронимы: Сетинка, Сетенец, Сеща,
Ситинка, Ситка, Ситовка, Сетуха, Сетница, Сетушка, Сецкое, Сечинской, укр. Сiча (Cеча), Сiчня (Sieczna) и
др. С учётом диафонического отношения между т – к [Луценко 2003, с. 33] к этому кругу единиц должны быть
присоединены и слова с корнем сек- (др.-русск. сhчи, сhча и пр.). С точки зрения основной идеи этюда
(посетить = ‘повидать’ || < ‘глаз’ ~ ‘вода’ || ~ ‘река’ ~ ‘берег’ ~ ‘рука’), среди них особенно интересными для ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

32
нас являются глаголы засечь ‘увидеть, заметить’ (их засекли) и жарг.-просторечн. усечь, усекать, сечь
‘(у)видеть’, ‘замечать’, ‘понимать’ (усёк? сеч[к]ёшь? и т.п.).
ПРЯТАТЬ. В русск. прятать, укр. прятати и под., как можно полагать, п – технический смычный,
обеспечитель усиления г[h] в р (ср. этюды о словах борода, труд, тереть/ся и др.). Стало быть, слова прятать,
прятати можно сопоставлять или с укр. диал. гата (= гать), или с укр. хата. При первом сопоставлении
прятать по исходной семантике – ‘ограждать’, ‘делать недоступным’, ‘препятствовать чему-либо’. При втором
сопоставлении, учитывая возможность родства между хата и шахта (< *ш-хата; т.е. изначально хата =
‘землянка’; см. ниже), прятать – ‘скрывать в яме’, ‘зарывать’. Выбирая какой-либо из этих двух вариантов
объяснения нашего глагола, которые, впрочем, номинативно друг друга отнюдь не исключают (см. ниже),
можно учесть тот факт, что для прятать в качестве одного из первичных значений реконструирована
семантика ‘рыть’ (наряду с ‘рвать’ и ‘дёргать’ [Меркулова 1976, с. 70]). Ср. др.-русск. распрятати
‘раскапывать’, болг. диал. претам (се) ‘рыть(ся)’, с.-хорв. притати ‘зарывать в жар’ и др. В свою очередь
имена гата и хата могут быть возведены к примитиву г[h]y ‘рот’ (см. о нём в этюде о слове борода и др.; ср.
болг. диал. запрятем ‘есть’): 1) г[h]y > гга > гта [> гт’а > гат’] > гат (ср. укр. диал. гат ‘гать’) > гата;
2) …гта > хта > хат > хата (но глагольная основа прята-, конечно, из гата). В содержательном плане,
соответственно, имели место сдвиги: а) ‘рот’ > ‘яма’ > ‘преграда’ > ‘плотина’ [~ ‘гать’]; б) ‘рот’ > ‘яма’ >
‘землянка’ [> ‘шахта’ || > ‘хата’]. Горные разработки в своё время первыми «придумали» славяне [Классен 2005,
с. 60], поэтому субстантив шахта – обратное заимствование, модифицированное в соответствии с
фонетическими особенностями немецкого языка (*шхата > Schacht > шахта).
Др.-русск. ПТА. Есть основания считать: чтобы номинативно «подчинить» себе ‘воздух’, некогда наши
предки приравняли его к ‘воде’. В то же время воздух, как известно, – бытийное пространство птиц, то целое,
имя которого прежде всего, вероятно, и перешло на часть, птицу. Это означает, что др.-русск. п(ъ)та ‘птица’
находится в родстве со словом пот (< ‘вода’). Следует отметить, что отношение между пта и пот закономерно
охватывается формулой Ф1 + З2 (что значит, что пта представляет старую форму и новое значение).
Фонетически, стало быть, имел место сдвиг пта > пот. Пта при этом возводится к примитиву пу (пу > пг[h]а >
пта), который, как уже было отмечено, допустимо рассматривать как модификацию ву (= удмурт. ву ‘вода’; см.
этюд о слове Пьяна [Луценко 2006, с. 72]). То, что это так, можно подтвердить, произведя фонетическую и
семантическую реконструкцию украинского глагола лiта ‘летает’. По внутреннему содержанию предложение
Пил лiта ‘пыль летает’ = ‘пыль – птица’, причём лiта, как это ясно, может быть выведено только из ву, а не из
пу (ву > вг[h]а > вта > в’та > льта > лiта [~ лета-]). Интересно, что слово пта в фонетическом и
словобразовательном плане не остановилось, а пошло дальше, вследствие чего имеем др-русск. пот(ъ)ка,
русск. диал. потка, укр. потя, пiтя ‘птенец, цыплёнок’, части -пать в куропать, -патка в куропатка и др. С
точки зрения изложенных выше семантических соображений любопытны лат. poto ‘пью’, potio ‘питьё’, potor,
potrix ‘пьяница’, укр. потька ‘плотва’, ‘сазан’, болг. патица ‘утка’, диал. пат ‘селезень’, паток ‘селезень’,
‘гусак’, пате ‘гусёнок’, патка ‘утка’, диал. ‘гусыня’, с.-хорв. патка ‘утка’ и пр. След разбираемого пта
отыскивается и в копыто (< *ко-пта || < ‘лошадь’) – так как смысл ‘лошадь’ номинативно пересекается с
‘водой’ ~ ‘рекой’ и ‘птицей’ [Марр 1934, с. 138, 140], а также в укр. клопотатися ‘беспокоиться’ и под. –
поскольку человеческое беспокойство уподобляется волнению воды.
РАЖ. Имя раж ‘сильное волнение’, ‘неистовство’ считается иноязычным по происхождению (< франц.
rage ‘бешенство, ярость’ [КЭСРЯ 1971, с. 377]). Однако это слово вполне может быть обратным
заимствованием, ибо сравнительно легко «вставляется» в отношения с другими словами русского языка.
Соответственно, названное слово вообще может быть этимологизировано на славянской почве – как
фонетический дериват примитива ру (< г[h]у; ру > рг[h]а > рж’а > ржа > раж). Данный примитив присутствует
в слове рука (ру-ка), следовательно, соотносителен с семантическим рядом ‘вода’ ~ ‘река’ ~ ‘берег’ ~ ‘рука’.
Для нас этот факт весьма существен, ибо номинативно ‘волнение’ – как раз по ‘воде’. При этом вода//река как
средство передвижения = ‘то, что ведёт, приводит’ (см. опубликованные этюды о словах лужа, др.-русск. вожь
и др.). Но в одном из аспектов, как свидетельствует укр. привести ‘родить’, приводить = ‘рожать’. Стало быть,
есть основания думать, что слова раж и рожать находятся в родстве (В.И.Даль даёт раждать, рожать,
раживать – IV, 9). По ‘воде’ ~ ‘реке’ и ‘берег’, по ‘берегу’ – ‘скала’ ~ ‘камень’, по ‘камню’ – ‘крепость’. Из
этого, далее, следует вывод о наличии родственной связи между существительным раж и прилагательным
ражий ‘крепкий, здоровый’ (в краткой форме – раж; Детина раж, да к делу не пригож [Даль IV, 12]). По
‘воде’ ~ ‘реке’, как показано в другом месте, названы и лошади, которым свойственно ржанье (это значит, что
родственны также имя раж и глагол ржать). Вместе с тем вода = ‘покров’. Металл же, как известно,
покрывается ржавчиной (ср. укр. ржа, iржа, блр. аржа, iржа), становится ржавым. Идею покрова
представляют также укр. диал. раж, ража ‘дёрн’, ‘верхний слой грунта’ (ср. и гидроним Ража – бассейн Оки).
Нельзя обойти здесь и такие слова, как Рог (гидроним; …рг[h]a > рог] ), рог ‘овраг’ (ср. Кривой Рог), овраг,
диал. враг ‘то же’. С учётом субституции г – д сюда необходимо добавить глагол рдеть (…рг[h]а > рда || >
зардеть > рдеть; ср. гидроним Рдица – бассейн Днепра), а также слова с корнем руд- (…рда > руда),
представляющие семантику рыжего (красноватого) цвета (ср. укр. рудий) и имплицитно, в гидронимах, идею
воды (ср. гидронимы Грязная Руда, Кривая Руда, Чёрная Руда, Ореховая Руда, Руда Соловая, Рудка, Рудца,
Рудинка и др.). Сомнительно, чтобы весь этот круг слов (включая субстантив раж) в конечном итоге восходил Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

33
к лат. rabies ‘бешенство’, ‘ярость’, ‘неистовство’, rabere ‘бесноваться’, с которыми соотносят указанное франц.
rage [ЕСУМ IV, 15].
РЕЗАТЬ. В семантике глагола резать и родственных с ним слов так или иначе проявляется
номинативная связанность смыслов ‘рот’ (волки режут овец; волк зарезал телёнка) и ‘рука’ (резать с размаху;
врезать в ухо; резаться врукопашную) – исходных для данного круга единиц. Учитывая характерные
фонетические преобразования, глагол резать, таким образом, диахронически можно соотносить с примитивом
ру ‘рука’, являющимся, например, частью слова рука, и с примитивом г[h]у ‘рот’, представленным, в частности,
в словах укр. гук ‘звук’, гукати ‘звать’ и др. Следует отметить, что разграничение указанных примитивов здесь
абсолютно условно, это, по сути, один примитив в различных (последовательных) фонетических формах (г[h]y
> py). Конкретно «превращение» ру в основу реза- и глагол резать можно представить следующим образом: ру
> рг[h]a > рз’а > рза > р’за > реза || > зарезать и др. > резать. Сюда и раз (< ‘рука’ [Марр 1935, с. 391]; …рза >
раз), разить (раз > поразить > разить). Родство между резать и раз, разить справедливо предполагается
также авторами этимологических словарей русского языка (см. [КЭСРЯ 1971, с. 380; Цыганенко 1989, с. 354]).
Объясняется оно, однако, на наш взгляд, не совсем удачно («перегласовкой»).
СОЗДАТЬ. Др.-русск. з(ь)дати ‘создавать’, ‘строить’, с которым связывают современный глагол
создать, вопреки принятому мнению, происходит не от зьдъ ‘глина’, а от примитива г[h]у ‘рука’. В
«усиленной» форме (ру) этот примитив представлен в самом слове рука (ру-ка). Образование основы з(ь)да- и
глагола з(ь)дати из г[h]y конкретно можно описать так: г[h]у > гга > гда > з’да (~ зьда ~ зида || > съзидати >
зидати) > зда || > съз(ь)дати и др. > з(ь)дати. Помимо всего прочего, на ‘руку’ выводит родственное глаголу
з(ь)дати др.-русск. наречие зде ‘здесь’ (= ‘рядом’ || < ‘рука’), в котором конечный е (вместо а) – результат
аккомодации (…з’да > з’д’а > з’д’е [= зде]). Как показывает, например, причастие (др.-русск.) жиждущий
(Срезн. I, 872), в русском языке указанный примитив фонетически развивался и несколько иначе: …гда > ж’да
> жда (> жды; ср. два-жды при жда ‘раз’ || < ‘рука’) > ижда > жижда || > жижду, жиждущий. По-видимому,
под аналогическим воздействием з(ь)дати, зидати и пр. в начале слова ж был заменен на з: зижду, зиждати,
зиждетель, зиждитель, зиждьникъ, зижитель (жд > ж) и др. Точка зрения, согласно которой содержательной
основой всех этих слов, а также глаголов создать, создавать является смысл ‘глина’, не подкреплена
убедительными аргументами и потому, на наш взгляд, должна быть отклонена.
СЮДА. Производя наречие сюда от местоимения сь ‘этот’ и, тем более, ставя исторически просторечное
суда впереди «формы» сюда [КЭСРЯ 1971, с. 434], оставляют без объяснения: 1) изменение сь в су, а также
языковой смысл данного изменения; 2) семантическую функцию «суффикса наречия -да» [Рут 2003, с. 384];
3) смысл утраты, а затем восстановления корневой мягкости (якобы под влиянием сего, сим, сему [КЭСРЯ 1971,
с. 434]). Эти нестыковки в принятом объяснении происхождения слова сюда позволяют нам предложить свою
этимологию этого наречия – не «морфологическую», а «фонетическую». Можно предположить, что сюда –
результат экстенсивного фонетического развития словечка да ‘рука’, получившего семантику ‘сюда’
вследствие его употребления в императивной функции: ‘рука (= к руке)!’ > ‘сюда!’ > ‘сюда’. То, что да по
исходной семантике = ‘рука’, подтверждает его функционирование как сочинительного союза (ты да я – ср.
[Луценко 2004, с. 227-228]), а также использование в качестве основы в структуре глагола дать. Ср. и
семантику сближения предлога до. Конкретно процесс образования наречия сюда и его просторечной
параллели суда описывается следующим образом: 1) да > сда (т.е. s-mobile + да) > сьда > сюда (вставка у после
смягчения на стыке); 2) да > сда > суда (вставка у до смягчения на стыке). На основе использования аргументов
из области фонетики могут быть диахронически истолкованы и прочие наречия на -да. Глубинную
фонетическую и содержательную сущность этого да дополнительно вскрывают такие служебные слова, как у,
на, во, укр. та ‘и’ и т.д. Следует добавить, что объяснить происхождение наречий суда, сюда можно и
несколько иначе. Суда может представлять собой просто предикативное соединение двух частей с исходным
значением ‘рука’: су + да (ср. укр. супутник ‘спутник’, где значение рядоположенности у су – содержательный
дериват смысла ‘рука’). В таком случае переход от суда к сюда был осуществлён через наречие отсюда, в
котором мягкий с’ – следствие стыка согласных (суда > отсуда > отсюда > сюда).
УХА (ЮХА). Называние рыбы по воде [Марр 1936, с. 175] в своё время дало основание носителям языка
создать предмет, объединяющий указанные реалии в действительности, уху (первоначально уха = ‘рыба,
сваренная в воде’). С этой точки зрения интересно пересечение названий ухи (уха, ушка, ушица, юха, юшка,
юшучка и др. [Лутовинова 1997, с. 62-63]) с гидронимными обозначениями – ср. Ушица, Ушенка, Юшка,
Юшенка и др. (бассейн Оки). Переход одного из вариантов соответствующего слова (следует говорить прежде
всего о варианте юха, разновидность уха осталась только русской) в другие языки закономерно обусловил
упрощение его семантики (‘сваренное из рыбы’ > ‘сваренное’, ‘отвар’, ‘варево’, ‘похлёбка’ и т.п. – ср. слвн.
juha ‘суп’, с.-хорв. jэха ‘суп’, ‘похлёбка’ и др.). Стало быть, слово уха (юха) впервые появилось там, где
сохранилась многослойность его семантики. Не понимая этого обстоятельства, верящие в праязык лингвисты-
«западники» отдают приоритет не своему слову, а вторичным иноязычным «параллелям». В частности,
П.Я.Черных пишет: «Как свидетельствуют индоевропейские параллели, слово это (уха. – Л.Н.) должно было
значить не ‘похлёбка из свежей рыбы’, а имело более широкое значение ‘варево’, также ‘навар’» [Черных 1956,
с. 68-69]. Судя по данным словарей, смысловой комплекс ‘вода’ + ‘рыба’ слово юха представляет в одних
восточнославянских языках. Однако с возможностью вывести на удмурт. ву ‘вода’, аналог примитива, к ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

34
которому можно возвести субстантив юха, связан только русский этноязыковой контекст. Это позволяет
предполагать: 1) движение этого обозначения рыбной похлёбки с северо-востока на юго-запад Славии;
2) историческое первенство варианта юха перед вариантом уха – «уходя», вариант юха задержался, очевидно,
как предмет передачи, лишь на Псковщине, в южных и восточных районах, пограничных с Белоруссией
[Лутовинова 1997, с. 63]. Исходя из вторичности варианта уха, этимологи постулируют опущение йота [КЭСРЯ
1971, с. 469], но говорится также о йоте как протезе (й-уха) [Шило 1949, с. 232]. На самом деле ни протезы, ни
аферезы в данном случае не было, уха и юха – следствие особых качественных преобразований примитива ву:
1) ву > вг[h]a > вха > йха (> иха > йиха; ср. чешск. jнcha ‘жижа’) > юха (вставка у); 2) …вха > уха (в > у). Через
семантические ряды ‘вода’ ~ ‘река’ ~ ‘берег’ ~ ‘рука’ (~ ‘бок’), ‘вода’ ~ ‘движение’ устанавливается родство
между уха, юха, чешск. jнcha и пр. и ухо, укр. вухо (ср. гидроним Вушиця), їхати, бiгати, русск. ехать, двигать,
нем. Wagen ‘телега’ и под. То, что наша реконструкция верна, подтверждает наличие слова, возникшего также
из примитива ву, но с использованием другого продолжения у. Такой, если не более ранний, то параллельный
г[h]а рефлекс у, ва, представлен сербохорватским словом jэва ‘похлёбка’ (ву > вва > jва > jува). Сближение
слова уха с глагольным корнем со значением ‘мешать’, соотв., истолкование ухи как ‘месива’ [ЭССЯ 1981,
с. 193], на наш взгляд, не отвечает действительности.

Литература
Агеева 1989: Агеева Р.А. Гидронимия Русского Северо-Запада как источник культурно-исторической
информации. – М., 1989. – 256 с.
Березович 2000: Березович Е.Л. Этимологический словарь русского языка для школьников. –
Екатеринбург, 2000. – 206 с.
Былины Печоры 2001: Былины Печоры. В 2-х тт. – СПб.; М., 2001. – Т. 1. – 773 с.
Грачёв 2003: Грачев М.А. Словарь тысячелетнего арго. – М., 2003. – 1120 с.
ЕСУМ: Етимологічний словник української мови. – Т. 1-й. – Київ, 1982. – 632 с.; Т. 2-й. – Київ, 1985. –
571 с.; Т. 3-й. – Київ, 1989. – 551 с.; Т. 4-й. – Київ, 2004. – 655 с.
Иванов 1961: Иванов В.В. К этимологии русского пасти // Сборник статей по языкознанию. Памяти
М.В.Сергиевского. – М., 1961. – С. 105-119.
Карпенко 1989: Карпенко О.П. Назви річок Нижньої Правобережної Наддніпрянщини. – Київ, 1989. –
192 с.
Классен 2005: Классен Е.И. Древнейшая история славян и славяно-руссов. Вып. 1-3. – 2-е изд. – М., 2005.
– 320 с.
Коломиец 1983: Коломиец В.Т. Происхождение общеславянских названий рыб. К IX Международному
съезду славистов.– Киев, 1983. – 160 с.
Крылов 2008: Крылов Г.А. Школьный этимологический словарь. – Ростов-на-Дону, 2008. – 315 с.
Куркина 1969: Куркина Л.В. Названия болот в славянских языках // Этимология 1967.– М., 1969. – С.
129-144.
КЭСРЯ 1971: Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского
языка. – М., 1971. – 542 с.
Лутовинова 1997: Лутовинова И.С. Слово о пище русских (К истории слов в русском языке). – СПб.,
1997. – 304 с.
Луценко 1997: Луценко Н.А. Из записок по диахронической семантике: „тишина” // Теоретическая и
прикладная семантика. Парадигматика и синтагматика языковых единиц. – Краснодар, 1997. – С. 17-26.
Луценко 2000: Луценко Н.А. Семантические парадигмы как источник поэтической образности //
Филологические исследования. Вып. I. – Донецк, 2000. – С. 256-264.
Луценко 2003: Луценко Н.А. Введение в лингвистику слова. – Горловка: Изд-во ГГПИИЯ, 2003. – 142 с.
Луценко 2004: Луценко М.О. Етимологічні спостереження // Функціонально-комунікативні аспекти
граматики і тексту. Зб. наукових праць, присвячений ювілею А.П.Загнітка. – Донецьк, 2004. – С. 224-230.
Луценко 2006: Луценко Н.А. Из новых этимологических наблюдений // Вісник Донецького університету.
Серія Б. Гуманітарні науки. – 2006. – № 1-2. – С. 63-76.
Малеча 2002: Малеча Н.М. Словарь говоров уральских (яицких) казаков. – Оренбург, 2002. – Т. 1-й. –
492 с.; Т. 2-й. – 592 с.
Марр 1934: Марр Н.Я. Избранные работы. Т. 3-й. – М.; Л., 1934. – 423 с.
Марр 1935: Марр Н.Я. Избранные работы. Т. 5-й. – М.; Л., 1935. – 668 с.
Марр 1936: Марр Н.Я. Избранные работы. Т. 2-й. – Л., 1936. – 523 с.
Меркулова 1976: Меркулова В.А. Украинские этимологии. II // Этимология 1974. – М., 1976. – С. 60-75.
Николаева 2008: Николаева Т.М. Непарадигматическая лингвистика (История «блуждающих частиц»). –
М., 2008. – 376 с.
Откупщиков 2001: Откупщиков Ю.В. Очерки по этимологии. – СПб., 2001. – 480 с.
Петлева 1978: Петлева И.П. К вопросу о g-протетическом в славянских языках // Этимология 1976. – М.,
1978. – С. 51-55. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

35
Рут 2003: Рут М.Э. Этимологический словарь русского языка для школьников. – Екатеринбург, 2003. –
432 с.
Стрижак 1967: Стрижак О.С. Назви річок Запоріжжя і Херсонщини. – Київ, 1967. – 128 с.
Топоров, Трубачёв 1962: Топоров В.Н., Трубачёв О.Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего
Поднепровья. – М., 1962. – 271 с.
Цыганенко 1989: Цыганенко Г.П. Этимологический словарь русского языка. – Киев, 1989. – 511 с.
Черных 1956: Черных П.Я. Очерк русской исторической лексикологии. Древнерусский период. – М.,
1956. – 244 с.
Черных 1994: Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2-х тт. –
М., 1994. – Т. I. – 623 c. – T. II. – 560 c.
Шило 1949: Шило Г.Ф. Явище протези в слов’янських мовах // Уч. зап. Львовского ун-та. Т. XI. Вопросы
славянского языкознания. Кн. 2-я. – Львов, 1949. – С. 229-247.
Шимкевич 2007: Шимкевич Ф. Корнеслов Русского языка.– СПб., 2007. – Ч. 1-я. – 160 с.; Ч. 2-я. – 150 с.
ЭСРЯ 1965: Этимологический словарь русского языка. Том I. Вып. 2. Автор-составитель Н.М.Шанский.
– Изд-во Московского ун-та, 1965. – 271 с.
ЭСРЯ 1968: Этимологический словарь русского языка. Том I. Вып.3. Под ред. Н.М.Шанского. – М., 1968.
– 284 с.
ЭССЯ 1977: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 4. –
М., 1977. – 236 с.
ЭССЯ 1981: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 8. –
М., 1981. – 254 с.
ЭССЯ 1999: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 26. –
М., 1999. – 240 с.
ЭССЯ 2003: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 30. –
М., 2003. – 269 с.
Bańkowski 2000: Bańkowski A. Etymologiczny słownik języka polskiego. Tom 1-2. – Warszawa, 2000. – 873 s.
(Т. 1); 977 s. (Т. 2).
Brьckner 2000: Brьckner A. Słownik etymologiczny języka polskiego. –Warszawa, 2000. – 806 s.

The article provides the reader with the author’s etymological observations. The story is based on overcoming
the conservatism of traditional etymology. The author makse use of new ideas relating to the organization of the
semantic structure of the language as well as tendencies of the development of vowel and consonant sounds. The word
as such, is understood as the result of a predicative act, as a bearer of implicit predicativity.
Keywords: lexical etymology, sound transitions, semantic paradigms, predicative nature of the word.

Надійшла до редакції 5 вересня 2008 року.

Категорія: Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.