Юрий Дорофеев — АНТРОПОЦЕНТРИЗМ В ЛИНГВИСТИКЕ И ПРЕДМЕТ КОГНИТИВНОЙ ГРАММАТИКИ

У статті розглядаються теоретичні засади і перспективи розвитку когнітивної граматики у світлі
антропоцентричної парадигми сучасного мовознавства. Доводиться необхідність аналізу ролі граматичних
одиниць у процесах репрезентації і категоризації досвіду носіїв мови.
Ключові слова: когнітивна граматика, антропоцентризм, досвід, категоризація, прагматична
цілеспрямованість.

В языкознании начала ХХI века произошли значительные теоретические преобразования.
Н.Ф. Алефиренко отмечает, что «в новое тысячелетие наука о языке входит с достаточно впечатляющим
количеством идей и их решений: зачастую они становятся настолько трудно различимыми, что возникает
потребность в осмыслении не только основополагающих постулатов отдельных школ, но и стратегических
направлений развития современной лингвистики» [Алефиренко 2005, c. 17]. Эта мысль характерна для многих
исследований последнего времени, однако ученые высказывают ее в разной форме. Так, О.В. Лещак,
характеризуя лингвистику на современном этапе, пишет: «трудно найти область познания, где царили бы
большие неопределенность и хаос. Мнения относительно природы и сущности языка, способов его
существования и познания не просто многочисленны и прямо противоположны, но подчас просто туманны и
внутренне противоречивы» [Лещак 2003, с. 62]. Такое положение лингвистики, по его мнению, объясняется
«уникальным положением языка одновременно как объекта и орудия. Говорить о языке при помощи языка же –
вот неблагодарный удел философов языка и лингвистов» [Лещак 2003, с. 62].
Однако источником противоречий выступает не сам язык, а изменения представлений о нем как об
объекте языкознания: «Явные конфликты между разумом и реальностью являются на самом деле конфликтами
разума с самим собой: ведь не действительность должна приспосабливаться к интеллекту, а наоборот»
[Косериу 2001, с. 8]. И пути разрешения этих противоречий большинство лингвистов вполне обоснованно
видят в смене предшествующей научной парадигмы другой, получившей название антропоцентрической.
Антропоцентрический поворот в языкознании обусловлен тем, что внимание исследователей
переключилось с вопроса «как устроен язык» на вопрос «как функционирует язык». Как следствие, появляется
необходимость в формировании и развитии нового подхода к анализу и интерпретации языкового материала.
Невозможность дать ответ на вопрос о функционировании языка «с позиций имманентной лингвистики
предопределила расширение ее предмета и общую тенденцию к пересмотру философско-онтологических
оснований всей дисциплины. К концу века заметно восстановление в правах интуиции и интроспекции, что,
безусловно, объясняется ростом внимания к человеческому фактору, субъективности в лингвистике» [Макаров
2003, с. 83]. Смена лингвистических приоритетов, разработка новых стратегий лингвистического поиска и
привели к преобразованию сложившейся системы воззрений на язык и принципы лингвистических
исследований и формированию новой научной парадигмы в лингвистике.
Поэтому можно утверждать, что современное языкознание исходит из следующего тезиса: «отправной
точкой теоретической и практической деятельности человека является антропоцентризм. Человек как субъект
соотносится прежде всего с окружающим природным миром, затем с окружающим социальным миром, затем с
каждым индивидуумом и, наконец, с самим собой (самопознание)» [Колшанский 2006, с. 86-87].
Ответ на вопрос о том, как функционирует язык, требует рассмотрения языка по отношению к его
носителю – человеку. Это отношение известно как проблема «Язык и человек», лингвистическая суть которой
«заключается в изучении мотивированности (детерминируемости) языковой системы и ее употребления в речи»
[Шелякин 2005, с. 14]. Сама по себе эта проблема никогда не исчезала из круга интересов лингвистов, однако
только в последнее десятилетие ее разработка ведется наиболее активно и целенаправленно.
Уже сейчас ясно, что изучение детерминированности языковой системы требует совершенно новой
гносеологической и методологической базы, и на сегодняшний день в истолковании оснований
мотивированности языковой системы наблюдается такой же разнобой, как и в других областях языкознания.
Как представляется, основная причина расхождений в истолковании мотивированности языка кроется в
том, что языковая система находится в прямой зависимости от человеческих потребностей, социального и
индивидуального опыта, и среди всех потребностей необходимо выделить ту, с которой связаны наиболее
существенные свойства языка как орудия взаимодействия людей. Но в современных исследованиях язык
выступает сразу в нескольких аспектах, каждый из которых представляется важным и необходимым. В связи с
этим для современного языкознания наиболее актуален синтез разных подходов, и поэтому все больше
ощущается необходимость выделить некоторую наиболее общую программу, позволяющую исследовать
проблему «Язык и человек» в разных формах ее проявления. Одну из таких программ предлагает когнитивная
лингвистика. Она исходит из того, что «Язык осуществляет членение, упорядочение окружающей
действительности, производит выделение, обобщение, классификацию наблюдаемых явлений и тем самым
© Дорофеєв Ю.В., 2008 Розділ Х. Актуальні проблеми когнітивної лінгвістики

303
оказывается средством познания мира» [Зубкова 2003, с. 449]. И, как следствие, «когнитивная лингвистика
ставит своей главной задачей исследование механизмов извлечения, хранения и передачи знаний посредством
языка» [Кравченко 2001, с. 60].
В последние годы принципы когнитивной лингвистики очень активно используются при изучении
лексической семантики. И при этом многие ученые отмечают, что «теоретические принципы когнитивной
лингвистики или когнитивной семантики мало или вовсе не применяются к … грамматическим категориям»
[Кравченко 2001, с. 221]. Между тем необходимость когнитивного исследования грамматики сегодня стала
чрезвычайно актуальной, поскольку, во-первых, в работах, посвященных анализу грамматических категорий,
ощущается необходимость использования ряда когнитивных понятий («наблюдатель», «субъект восприятия»,
«экспериенцер», «субъект сознания», «поле зрения», «перцептуальное пространство» и т.п.), и во-вторых,
когнитивное описание только лексико-семантической системы языка не дает полного представления ни о
языковой картине мира, ни о детерминированности языковой системы.
В связи со всем сказанным мы ставим в нашей работе целью определить специфику исследования
грамматики естественного языка в рамках антропоцентрической парадигмы. Достижение этой цели
предполагает решение следующих задач:
— определение принципов когнитивного и функционального описания языка;
— характеристика роли грамматики в отражении и фиксации эмпирического и когнитивного опыта
носителя языка;
— анализ перспектив когнитивного исследования отдельных грамматических категорий и их функций.
Проблема «Человек – язык» многоаспектна и многоуровнева по своей сути, поэтому мы полагаем
необходимым прежде всего определить специфику описания языка сквозь призму лингвистического
антропоцентризма и определить общие принципы этого описания.
1) Прагматическая целенаправленность языковой деятельности. Язык является наиболее важным
средством координации поведения людей, и поэтому его использование предполагает особый вид человеческой
деятельности [Рудков 1998]. Представляется бесспорным, что этот вид деятельности обладает структурой,
характерной для деятельности вообще: мотив, цель, средства достижения и т.д. Таким образом, изучение языка
и грамматики в когнитивном аспекте предполагает учет того, как и с какой целью человек использует язык.
2) Обусловленность (мотивированность) языковых единиц и их употребления в речи потребностями
носителя языка, то есть ценностное (субъективное) отношение к языковым единицам [Рудяков 1998, с. 84-93].
Собственно, именно осознание того факта, что выбор языковых средств для построения текста диктуется не
только нормами языка, а зависит в большой степени от особенностей мировоззрения отдельного носителя
языка, привело современное языкознание к обсуждению проблемы зависимости строения и организации языка
от общих принципов восприятия мира человеком.
Этот принцип предполагает, что языковая система адаптируется во всех своих проявлениях к
особенностям человеческого организма, мышления, коммуникативного процесса и т.д. Так, например, многие
современные исследователи высказывают уверенность в том, что «выбор голосового аппарата для
осуществления коммуникации был нам навязан не природой, а потребностями в эффективной коммуникации, и
потому природа человеческого языка небезразлична для понимания его значения для коммуникации» [Шелякин
2005, с. 74].
Структура языка как системы также обусловлена спецификой человека: «семантическое устройство
языка предопределено устройством субъективной реальности, формами и процессами мышления и отражает
ориентацию человека в мире» [Шелякин 2005, с. 132]. Если бы между языком и человеком отсутствовало такое
диалектическое и живое единство, то язык просто не смог бы выполнять свои функции. Ведь «феномен,
который можно назвать “владением” языком, состоит в способности относительно успешно ориентироваться в
напластованиях разнородных компонентов и их непрерывных пластических изменениях, в бесчисленных
переплетениях аллюзионных, эмотивных, жанровых силовых линий, — ориентироваться так, чтобы создавать
более или менее успешные языковые произведения, в которых и мы сами, и наш адресат (непосредственный
либо подразумеваемый) могли бы распознать нечто, соответствующее той мысли, которую мы хотели
сформулировать и передать: соответствующее в достаточной степени, чтобы между нами могло возникнуть
ощущение языкового контакта и обмена» [Гаспаров 1996, с. 14-15]. А это означает, что язык отражает свойства
и предметы объективной действительности только с точки зрения говорящего и по отношению к говорящему
как субъекту сознания.
3) Функциональная обусловленность процесса речевой деятельности: «Человеческая коммуникация – это
процесс взаимодействия и взаимосвязи людей, при котором они взаимно адаптируются друг к другу в своем
поведении путем передачи и понимания информации о той или иной реальности» [Шелякин 2005, с. 40] Этот
принцип предполагает исследование языка с позиций пользователя. Языковая система существует не сама по
себе, она функционирует только как средство взаимодействия людей: «говорящий, мыслящий, чувствующий
человек – главное действующее лицо в мире и в языке. Его осмысление мира, его отношение к другим людям
выражается в избираемых им языковых и речевых средствах» [Золотова2001, с. 108]. При этом необходимо
отметить, что речевая деятельность человека помимо прагматической обусловленности (о чем сказано выше),
характеризуется обусловленностью функциональной т(о есть определяется большим количеством ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

304
пресуппозиций: психических, общественно-исторических, физико-физиологических и др.) [Лещак 2003, с. 6].
Соответственно, речевое взаимодействие между людьми преследует две цели: привести поведение и сознание
окружающих в соответствие со своими представлениями о должном и желаемом [Рудяков 1998, с. 35-38] и
«модифицировать свое поведение, опираясь на интерпретацию поведения других, усиливая свою адаптивную
способность» [Кравченко 2001, с. 22]. Поэтому функциональная характеристика языковых средств состоит в
том, чтобы указать на сущностное свойство характеризуемого с помощью функции объекта (элемента,
структуры, системы), а именно, «на его предназначение к реализации какой-либо деятельности как своего
главного экзистенциального свойства. Деятельностный характер языка, определяемый его ролью в
приспособлении человека к окружающей среде (так называемая регуляторная функция языка), делает всякое
его рассмотрение вне функциональных свойств и особенностей чисто схоластическим упражнением»
[Кравченко 2001, с. 155]
4) Язык выступает как средство закрепления результатов человеческой деятельности во всем ее
разнообразии: познавательной, физической, художественной [Колшанский 2006, с. 33].
Сформулированные выше принципы характеризуют антропоцентрическую парадигму в целом, поэтому
их применение должно распространяться на исследования всех подсистем языка: строевой, номинативной,
коммуникативной [Рудяков 2004, с. 128]. Каждая из этих подсистем выполняет свою функцию в процессе
отражения и фиксации опыта носителей языка. Поэтому здесь закономерно возникает вопрос, который в своей
известной работе задавали еще Д.Лакофф и М.Джонсон и от ответа на который зависит гносеологическая и
методологическая позиция современного лингвиста: «Может ли грамматика изучаться независимо от значения
и человеческого понимания»? [Лакофф, Джонсон 2004, с. 226].
Несколько в иной форме эту проблему формулирует Ю.Н. Караулов: «специального исследования и
развития требует вопрос о способе существования грамматики в индивидуальном лексиконе и вообще о формах
хранения языковых знаний в их соотнесении со знаниями о мире в тезаурусе личности» [Караулов 2006, с. 259].
Учитывая, что выделение грамматики и лексики в структуре языковой системы является с точки зрения
антропоцентрической лингвистики достаточно условным методологическим приемом, мы придерживаемся
мнения, что противопоставление этих двух подсистем языка утратило сегодня свою актуальность. Более того,
грамматика с точки зрения современной лингвистики должна рассматриваться не просто как набор абстрактных
форм-конструктов, но как способ передачи определенного отношения к фактам и явлениям объективной
действительности, и, в конечном счете, как отражение индивидуального опыта. То есть, фактически, в том же
аспекте, что и лексическая семантика, но с учетом функциональной специфики грамматических значений и
категорий. Такой подход к грамматике требует от исследователя определенных изменений в понимании
сущности грамматики.
Традиционно «под термином «грамматическое значение» скрывается «значение, выраженное
аффиксальным способом»). При широком толковании к грамматике относят, грубо говоря, всё то, что не
принадлежит (только) словарю» [Булыгина, Шмелев 1997, с. 17]. Однако ясно, что грамматическая подсистема
в не меньшей степени, чем лексическая обозначает «наиболее общие и существенные свойства и отношения
событий, а также интерпретацию их говорящим, его коммуникативные установки и тем самым организует из
слов сообщения о событиях» [Шелякин 2005, с. 148-149].
Соответственно, в современной лингвистике под вопрос прежде всего необходимо поставить
правомерность подхода к грамматике как некоторой системе абстрактных категорий, обеспечивающих
связность в рамках словосочетания и предложения и функционирование языка как структурно-
коммуникативной системы. Такое понимание грамматики не находит подтверждения в живой речевой
деятельности, поскольку грамматическая категория и грамматическое значение как определенный языковой
концепт представляет собой продукт интерпретативной деятельности исследователя языка, и вследствие этого
описание грамматической категории отражает некоторую систему представлений о языке, в рамках которой
рассматриваются грамматические категории. При этом часть грамматических категорий не осознается (или
недостаточно осознается) носителями языка даже после ее всестороннего описания лингвистом.
Описание грамматических категорий основывается на анализе отношений, возникающих между
номинативными единицами на синтагматической оси, то есть они рассматриваются только с точки зрения
синтактики, межзнаковых отношений. Но при этом не подлежит сомнению тот факт, что любые типы
межзнаковых отношений формируются на основе языкового опыта носителя языка, и поэтому не могут быть
адекватно поняты и истолкованы вне отнесенности знаков к их пользователю, то есть прагматике. Таким
образом, формирование грамматических категорий происходит на основе не только семантики и синтактики и
зависит от взаимодействия человека с миром, от взгляда на действительность. Самый простой пример, который
иллюстрирует эту идею, область пространственных отношений. Научная картина мира постулирует
пространство как три оси координат, что находит отражение в языковой семантике (дальше/ближе,
выше/ниже) и грамматике (предлоги: перед, за, под, над и т.п.). При этом совершенно очевидно, что вывод о
трехмерности пространства есть результат познавательной деятельности человека, и именно по этой причине
пространственные категории должны быть закреплены в языке. Если же мы попытаемся анализировать
пространственные отношения вне опыта взаимодействия человека с миром (без точки отсчета), то получим
набор абстрактных форм (предлоги перед и за обладают значением только в том случае, когда речь идет о чем- Розділ Х. Актуальні проблеми когнітивної лінгвістики

305
то доступном/недоступном для наблюдения субъекту речи), которые будут указывать только на
последовательность объединения знаков в некоторую цепочку.
Таким образом, надо всегда помнить о том, что язык выступает как средство отражения и фиксации
некоторого опыта не сам по себе, но посредством человеческого сознания, и, следовательно, сущность
грамматики не определяется набором правил взаиморасположения словоформ: «В какой мере и в каких случаях
функционирование языковых выражений зависит от «объективных» свойств обозначаемой ими внеязыковой
действительности? Указанная проблема тесно связана с вопросом о соотношении и взаимодействии
«объективного» и с«убъективного», «когнитивного» и к«оммуникативного», «логического» и
«прагматического» в языковой картине мира» [Булыгина, Шмелев 1997, с. 7]. Грамматика как наука о человеке
(Г.А. Золотова) рассматривает общие принципы отражения в языковых формах опыта взаимодействия человека
с миром, а эти принципы нельзя раскрыть без обращения к особенностям когнитивной деятельности человека.
Роль грамматики в речевой деятельности обусловлена тем, что «смысл каждой грамматической формы в
каждом случае ее употребления лежит на пересечении множества разнонаправленных факторов. Характер
предметного значения слова, выступающего носителем данной формы, его стилевая и жанровая
принадлежность, образная яркость, эмоциональная заряженность, потенциальное его место в высказывании и
характер других слов и выражений, с которыми оно может в этом месте сочетаться, ситуативные и
тематические параметры высказывания, наконец, даже фонический облик словоформы (например, ее длина) —
все эти факторы и их переплетения оказывают свое воздействие на характер смысла и потенциал употребления
грамматической категории, реализуемой в данной словоформе в данном случае ее употребления» [Гаспаров
1996, с. 212]. Эту мысль подтверждают и слова Ю.Н. Караулова: «В связи с изучением структуры
индивидуального лексикона на материале ассоциативных полей русского языка мною было выдвинуто
предположение о полной или почти полной лексикализации грамматики в лексиконе» [Караулов 2006, с. 89].
Вследствие этого закономерным представляется вывод о том, что грамматика, точнее, грамматические
категории, хранятся в лексиконе (вербально-ассоциативной сети) носителя языка в форме лексикализованных
единиц, где они оказываются закрепленными за отдельными словами и органически слитыми с ними [Караулов
2006, с. 160].
Учитывая все сказанное, мы полагаем, что в современной лингвистике грамматика языка предстает как
«знаковая система представления знаний, а каждая грамматическая категория соотносится с определенным
существенным аспектом когнитивной обработки информации» [Кравченко 2001, с. 222]. Овладение
грамматической системой является таким же естественным процессом, как и овладение лексическим
потенциалом языка, и в ходе этого процесса человек вырабатывает способность представлять отношения между
объектами действительности (как материальными, так и идеальными) посредством использования привычных
для данного социума категорий.
Таким образом, грамматические категории также являются частью языковой картины мира, суть которой
заключается в том, «что в системе языка, в его грамматическом строе и лексиконе отражается то, как человек
видит окружающий его реальный мир и свое место в нем, при этом условия естественной среды обитания
отдельной языковой общности играют немаловажную роль в формировании концептуальной системы того или
иного языка» [Кравченко 2004, с. 10]. То есть грамматика обладает таким же национальным «колоритом», как и
лексико-семантическая система: «Идиоэтнический компонент накладывает свой отпечаток не только на
лексику, но, что гораздо важнее, на грамматическую категоризацию, формируя особое грамматическое
видение» [Зубкова 2003, с. 17]. Однако он является менее наглядным и потому его нередко игнорируют в
исследованиях, например, по лингвокультурологии и этнолингвистике. Так, категория рода, существенная для
русского и украинского языков (он пришел/она пришла; він прийшов/вона прийшла), играет значительно
меньшую роль в английском языке (he was going/she was going), а в китайском языке ее вообще не выделяют.
Примечательным является и распределение по родам, ведь в случае, если мы не имеем дело с живым объектом,
отнесенность предмета к тому или иному роду является с точки зрения современного языка произвольным.
Очевидно, категория рода в разных языках отражает особенности познавательной деятельности носителей
конкретного языка. Поэтому чрезвычайно важное значение для когнитивной лингвистики имеет «изучение
того, как именно человек воспринимает и концептуализирует действительность, какие факторы объективного и
субъективного порядка имеют определяющее значение в формировании картины мира определенным этносом»
[Кравченко 2004, с. 19].
Однако если «никто не знает, как, в каком виде существует словарь в голове индивида, в сознании
носителя языка: то ли слова распределяются по гнездам, так или иначе соответствующим «узлам» в структуре
словаря; то ли они, в соответствии с трировской метафорой, «подобно мозаике покрывают сферу понятия»,
воссоздавая в целом «картину мира»; то ли, наконец, способ существования словаря не похож ни на то, ни на
другое» [Соколовская 1999, с. 13,] то в том, что касается грамматики, в языкознании нет, по всей видимости,
даже таких приблизительных моделей существования грамматики в сознании индивида. Ведь «носитель языка
так же не мыслит словоформу как построение, составленное из отдельных морфем, закономерно расчленимое
на лексическую основу и деривационные и грамматические показатели, как он не мыслит ее звуковой образ в
виде фонемной цепочки либо матриц дифференциальных признаков» [Гаспаров 1996, с. 86]. Одной из попыток
дать ответ на вопрос о существовании грамматики в сознании индивида является, как нам кажется, теория ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

306
функционально-семантических полей, предложенная в работах А.В. Бондарко и его последователей, которая
позволяет определить некоторые точки пересечения лексики и грамматики, то есть дает некоторое
представление о лексикализации грамматики. Но эта теория также не учитывает специфику прагматических
отношений [Бондарко 2001].
Развитие языка и человека представляют собой единый процесс, что в корне меняет представление не
только об отношениях между означающим и означаемым языковых знаков, но и о прагматике. Как пишет
А.В. Кравченко, «для человека, нормальным (естественным) путем усвоившего язык, между означаемым и
означающим всегда есть естественная связь точно так же, как естественной представляется ему связь дыма с
огнем… связь между означаемым и означающим человек постигает точно таким же путем, как и связь между
огнем и дымом, т.е. через опыт» [Кравченко 2001, с. 41]. Следовательно, языковой знак для говорящего не
является абсолютно произвольным. Слова (как и другие единицы языка) всегда несут за собой «шлейф» чужих
употреблений, заключают в себе сведения о личности говорящего (автора текста), об оценке предметов
объективной действительности, о принадлежности говорящего к определенной культурной, социальной,
профессиональной или национальной среде и т.п. [Бахтин 2000]. Мы полагаем, что грамматические формы,
которые человек усваивает в процессе постижения языка, также обладают подобным «шлейфом», который,
правда, менее дифференцирован и потому менее заметен.
Итак, центральной проблемой современной антропоцентрически ориентированной грамматики
становится определение зависимости строения и организации языка от общих принципов восприятия мира
человеческим сознанием. Поэтому «Антропоцентрический подход к грамматике не только дань
лингвистической моде: именно он позволяет выявить закономерности сложных и одновременно гармоничных
взаимоотношений языка и речи – способность разных типов и жанров свободной, творческой речи в полной
мере реализовывать все то, что заложено в системе языка» [Ремчукова 2005, с. 309].
Какие же факты языка имеют наибольшее значение для когнитивной грамматики?
Прежде всего, следует обратить внимание на тот факт, что усвоение языковых знаний (тот есть
лексической и грамматической системы) происходит не только на первоначальном этапе, поскольку человек
познает формы реализации языка через тексты, а каждый текст потенциально способен изменить представления
о лексических и грамматических возможностях. На первоначальном же этапе человек усваивает только
наиболее общие представления о языковой системе, которые впоследствии уточняются и расширяются.
Поэтому получение текстовых и знаний и знаний о языке происходит на протяжении жизни индивида, хотя,
бесспорно, значимость этих знаний различны в определенные периоды развития индивида.
Усвоение языка человеком предполагает цельное восприятие фонетических, лексических и
грамматических особенностей языковых единиц. При этом, как и лексика, так и грамматический строй языка
отражают «субъективированную картину мира, в которой концептуализация и категоризация межпредметных
связей и отношений происходит в тесной зависимости от географических, исторических, социальных и т.п.
условий бытия данного этноса» [Кравченко 2004, с. 20-21].
Ученые отмечают, что «окультуривание человеком окружающего мира и в филогенезе, и в онтогенезе
происходит, очевидно, параллельно с осознанием категории «свой – чужой», с членением пространства на
«свой» мир и мир «чужой» [Красных 2003, с. 300]. Поэтому одной из первых грамматических категорий,
усваиваемых в процессе познания языка, являются категории субъекта и объекта, отраженные в местоимениях.
Местоимения всегда обозначают говорящего по отношению к миру: кто является субъектом действия,
кто/ что объектом, кто/что предметом. [Шелякин 2005, с. 192-196]. Любой говорящий может представать и как
субъект речи и как объект и как предмет речи, поэтому распределение этих категорий всегда указывает на
позиции собеседников и реалий окружающего мира. Соответственно, рассмотрение местоимений как
заместителей других частей речи следует признать необоснованным: «Положение о заместительной функции
личных местоимений неизбежно ведет к признанию эпистемической первичности более сложной и тонкой
классификационной системы, и вторичности, производности грубой элементарной классификации, что
противоречит основным принципам таксономии» [Кравченко 2004, с. 157].Поэтому нам представляется
логичным вывод А.В. Кравченко: «Местоимение – это не то, что употребляется вместо имени, а то, что
предшествует имени, или протоимя» [Кравченко 2004, с. 158]. Идею первичности местоимений в языке
подтверждает, в частности, концепция происхождения языка В.И. Абаева [Абаев 2001], согласно которой мир в
сознании первобытного человека представал в виде дихотомии «мы» («наше») и «не-мы» («не-наше»).
Следующей грамматической категорией, которая имеет важное значение для первоначального этапа
усвоения языка являются пространственные отношения. Пространственный опыт «составляет основу всякого
феноменологического знания – знания, порождаемого на уровне индивидуального взаимодействия человека с
окружающим миром. Это взаимодействие всегда протекает в системе некоторых пространственных координат,
точкой отсчета которой является человек – субъект восприятия, сознания, действия и познания» [Кравченко
2004, с. 35]. Поэтому закономерно, что «языковой антропоцентризм и антропоморфизм особенно четко
проявляются в различных пространственных выражениях, так как пространственные отношения между
предметами и явлениями действительности, воспринимаемые человеком, всегда ориентированы на субъект
восприятия как точку отсчета» [Кравченко 2004, с. 23]. Так, значение высказывания Иван подошел к столу
отражает позицию наблюдателя: в комнате может быть несколько столов, по отношению, к которым Иван Розділ Х. Актуальні проблеми когнітивної лінгвістики

307
будет находиться в разном положении и от которых, возможно, даже будет удаляться. Однако для говорящего
имеет значение только один фрагмент действительности, в рамках которого и рассматриваются
пространственные отношения между предметами.
Пространство и время неразрывно связаны: «Связь времени, как когнитивного концепта, с
пространственными концептами, порождаемыми на основе чувственного опыта (зрения), проявляется в
неспособноти человека переживать «ощущение» времени при отсутствии чувственных данных о происходящих
в мире изменениях» [Кравченко 2004, с. 85]. Поэтому для когнитивной грамматики принципиальное значение
имеет вопрос о соотношении так называемого физического (объективного) времени и времени грамматического
(субъективного), языковой функции грамматического времени, соотношение грамматического времени и
грамматического вида [Кравченко 2004, с. 71; Бондарко 2001]. Необходимость зафиксировать в высказывании
временные отношения, с одной стороны, и невозможность ощутить время, с другой, приводит к категоризации
временных отношений посредством пространственных: время идет, движется, дни следуют за днями, минуты
убегают и т.д. Поэтому временные отношения категоризуются в виде воображаемой прямой и реализуются, в
частности, в предлогах перед, за, к.
Большой интерес представляют категория рода и связанная с ней категория
одушевленности/неодушевленности. Во многих языках показатели рода отсутствуют. «Факты говорят о том,
что грамматическая категория рода существительного носит в значительной мере условный характер, так как
последовательный формальный критерий, по которому выделяются морфологические категории, отсутствует»
[Кравченко 2004, с. 170]. Эта категория, с одной стороны, «является языковым отражением базового
категориального членения действительности, представленного в системе личных местоимений» [Кравченко
2004, с. 172], а с другой, коррелирует с семантической категорией пола [Кронгауз 2001, с. 276]. Категории рода
и одушевленности/неодушевленности являются ярким примером несовпадения языковой картины мира и
объективной действительности. Распределение по родам происходит на основе формальных показателей
(окончаний, суффиксов и т.п.), однако необходимость выделения такой согласовательной категории должна
иметь свои основания в опыте носителей языка. Тем не менее пока что нет удовлетворительного объяснения
распределения по родам имен существительных. Почти то же самое можно сказать и о категории
одушевленности/неодушевленности: колебания относительно слов бактерия, микроб, мертвец, кукла, туз и
т.п. приводят к появлению парадоксальных формулировок «семантически одушевленное, грамматически
неодушевленное».
На основе всего сказанного можно сделать следующие выводы.
Формирование новой парадигмы в языкознании определило интерес лингвистов к процессам языковой
категоризации, к способам отражения в языке когнитивного опыта. Обращение к этой проблеме требует не
только разработки нового инструментария и категориального аппарата исследований, но и существенных
изменений в системе взглядов на язык, который сегодня не может рассматриваться независимо от человека.
Категоризация рассматривается как «процесс членения мира (универсума) на дискретные сущности и
группы таких сущностей, что делает возможным свести безграничное разнообразие мира до приемлемых (с
точки зрения человека) пропорций» [Кравченко 2001, с. 75-76]. Следовательно, категоризация с
необходимостью находит вполне определенное отражение в естественном языке, который отражает
совокупность знаний о мире не только в лексико-семантической, но и в грамматической системе.
Соответственно, задачи, которые стоят на нынешнем этапе перед когнитивной грамматикой,
определяются общей направленностью современной лингвистики. Антропоцентрический характер языковой
системы требует выявления и описания отношений между языком и его пользователем не только при изучении
лексики, но и грамматики, которая также формируется под влиянием прагматики использования языка
человеком и несет не менее значимую информацию о говорящем, его положении, ситуации общения и т.п. В
этом отношении большой интерес вызывает исследование в языке таких проблем, как частеречная
отнесенность, выражение категорий субъекта и объекта, выражение пространственных и временных
отношений, формирование категории рода.

Литература
Абаев 2001: Абаев В.И. О происхождении языка // Василию Ивановичу Абаеву 100 лет: Сб. статей по
иранистике, общему языкознанию, евразийским культурам. – М.: Языки русской культуры. – 2001. – С. 271-
283.
Алефиренко 2005: Алефиренко Н.Ф. Современные проблемы науки о языке: Учебное пособие. – М.:
Флинта: Наука. 2005. – 416 с.
Бахтин 2000: Бахтин М.М. Автор и герой: к философским основам гуманитарных наук. – СПб.: Азбука,
2000. – 336 с.
Бондарко 2001: Бондарко А.В. Основы функциональной грамматики: Языковая интерпретация идеи
времени. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. Ун-та, 2001. – 260 с.
Булыгина, Шмелёв 1997: Булыгина Т.В., Шмелёв А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале
русской грамматики). – М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. – 576 с. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 17

308
Гаспаров 1996: Гаспаров Б. М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. – М.: «Новое
литературное обозрение», 1996. – 352 с.
Золотова 2001: Золотова Г.А. Грамматика как наука о человеке // Русский язык в научном освещении. –
М., 2001. – № 1 – С. 107-113.
Зубкова 2003: Зубкова Л.Г. Общая теория языка в развитии: Учеб. Пособие. – М.: Изд-во РУДН, 2003. –
472 с.
Караулов 2006: Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. Изд. 5-е, стереотипное. – М.:
КомКнига, 2006. – 264 с.
Колшанский 2006: Колшанский Г.В. Объективная картина мира в познании и языке. М.: КомКнига, 2006.
– 128 с.
Косериу 2001: Косериу Э. Синхрония, диахрония и история (проблема языкового изменения). 2-е изд.,
стереотипное. – М.: Эдиториал УРСС, 2001. – 204 с.
Кравченко 2001: Кравченко А.В. Знак, значение, знание. Очерк когнитивной философии языка. –
Иркутск: Издание ОГУП «Иркутская областная типография № 1», 2001. – 261 с.
Кравченко 2004: Кравченко А.В. Язык и восприятие: Когнитивные аспекты языковой категоризации. –
Иркутск: Изд. Иркут. гос. Ун-та, 2004 – 206 с.
Красных 2003: Красных В.В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность?. – М.: ИТДГК «Гнозис», 2003.
– 375 с.
Кронгауз 2001: Кронгауз М.А. Семантика: Учебник для вузов. М.: Рос.гос.гуманит.ун-т, 2001. – 399 с.
Лакофф, Джонсон 2004: Лакофф Д., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем: Пер. с англ. / Под. ред.
и с предисл. А.Н. Баранова. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – 256 с.
Лещак 2003: Лещак О.В. Очерки по функциональному прагматизму: Методология – онтология –
эпистемология. – Тернополь-Кельце: Пiдручники i посiбники, 2003. – 255 с.
Макаров 2003: Макаров М.Л. Основы теории дискурса. – М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. – 280 с.
Ремчукова 2005: Ремчукова Е.Н. Креативный потенциал русской грамматики. – М.: Изд-во РУДН, 2005.
– 329 с.
Рудяков 1998: Рудяков А.Н. Лингвистический функционализм и функциональная семантика. –
Симферополь: Таврия-плюс, 1998. – 224 с.
Рудяков 2004: Рудяков А.Н. Язык, или Почему люди говорят (опыт функционального определения
естественного языка). К.: Грамота, 2004. – 224 с.
Соколовская 1999: Соколовская Ж.П. «Картина мира» в значениях слов: Семантические фантазии» или
«катехизис семантики»? – Симферополь: РИО ТЭИ, 1999. – 232 с.
Шелякин 2005: Шелякин М.А. Язык и человек: К проблеме мотивированности языковой системы. – М.:
Флинта: Наука, 2005. – 296 с.

Theoretical principles and perspectives of the cognitive grammar’s development in the anthropocentric
paradigm of modern linguistics are examined in the article. The necessity of the analysis of the grammatical units’ role
in the processes of representation and categorisation of the native speakers’ experience is proved here.
Keywords: cognitive grammar, anthropocentrism, experience, categorization, pragmatic intention.
Надійшла до редакції 9 вересня 2008 року.

загрузка...

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.