Николай Луценко — ЭТИМОЛОГИЧЕСКИЕ ВЕРСИИ (III)

Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

У статті автор продовжує знайомити читача зі своїми етимологічними спостереженнями1. Виклад
базується на подоланні консерватизму традиційної етимології. Використовуються нові ідеї, що стосуються
семантичної сторони мови, а також тенденцій розвитку голосних і приголосних звуків. Слово як таке
тлумачиться як результат предикативного акту, носій прихованої предикативності.
Ключові слова: лексична етимологія, звукові переходи, семантичні парадигми, предикативна природа
слова.

В статье речь пойдѐт об этимологии слов, рассмотрение которых, по мнению автора, грешит
односторонностью. Односторонность эта в основном связана с компаративистикой – сравнением слов,
безотносительно к их семантической истории и звуковым трансформациям. Очевидно, что в так называемых

1
Пропонована стаття є продовженням студій автора (див. випуски 16 і 17 “Лінгвістичних студій”).
© Луценко М.О., 2010 Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

37
сравнительно-исторических штудиях компаративистов нет ничего исторического. Было бы несерьѐзно и в ХХI
веке делать вид, что подобная филологическая мифология может претендовать на звание науки. Понятию
«трансформация» вообще следует отдать предпочтение перед понятием «сравнение». К тому же традиционной
лингвистикой не учитывается то, что слово предикативно, что его составные части должны быть
изосемантичными. В пределах этюдов о словах, кроме того, решаются в какой-то мере этнокультурные
проблемы. Показывается, чту слово могло значить, исходя из конкретных условий бытования в своѐм времени.
К сожалению, существующие словари увлекаются разбором иноязычных лексем и мало внимания уделяют
собственным словам. Поэтому в них имеют место существенные пропуски. Статья, в числе прочего, восполняет
дефицит в ряде таких слов. Надо ещѐ сказать, что этимология, которая разрабатывается в публикациях автора,
по сути своей отличается от пропагандируемой в существующих пособиях и этимологических словарях. Как и
предыдущие наши работы по истории слов, предлагаемая статья показывает, сколь полезны выводы и
обобщения, которые может дать опыт этимологических этюдов, внешне не связанных и к тому же критичных к
традиции.
ВОЛ. Различные признаки брались за основу существительного вол, с разными словами ставилось рядом
это имя [ЭСРЯ 1968, с. 146]. Автор монографии о названиях домашних животных, О.Н.Трубачѐв,
отличительной чертой вола считал холощение, поэтому сравнивал существительное вол с глаголом валять в
значении „кастрировать‟ [Трубачѐв 1960, с. 44]. Для поддержки высказанного мнения Трубачѐв приводил диал.
(брянск.) вал „кастрированный бык‟, валушок „кладеный бычок‟ и др. Эта этимология пользуется наибольшей
популярностью [ЕСУМ I, 399], хотя неизвестно, существовало ли наше слово до воплощения в жизнь техники
холощения. Нам кажется более важной функция вола, тождественная функции руки. Это значит, что название
вола уместно сопоставлять со средствами реализации семантического ряда „вода‟ ~ „река‟ ~ „берег‟ ~ „рука‟.
Ближе всего к названному ряду стоит водный примитив ву: ву > вва > вла > вол. Таким образом, слово вол
возникло как воплощение функции „руки‟. В функции „реки‟ ~ „защиты‟ тот же примитив использован как
обозначение волка (-к принадлежит другому примитиву, см. ниже), собаки-лайки (…вва > лва > лjа > лай || >
лайка), льва (…лва > льва [ср. Льва, гидроним, бассейн Припяти] > лев; отсюда имя Лев значит „защитник‟) и
др. Диал. вал „кастрированный бык‟ возникло точно так же (…вла > вал) и первоначально значило просто „вол‟,
„бык‟.
ВОЛК. Слово волк двупримитивно. Оно состоит из примитива вол- и остатка примитива -к (в полном
виде сохранен фамилией Волконский и кличкой Полкан). Согласно наивным представлениям, разбираемое
слово значило что-нибудь вроде „вор‟, „похититель скота‟ [Успенский 2009, с. 29]. Однако существительное
волк выражало нечто другое. Оно обозначало первоначально „реку‟ ~ „воду‟ как средство защиты – особенно
это видно по первому примитиву (ву, пу; ву > вва > вла > вол-). Обратим внимание на наличие «волчьего»
гидронимического цикла на Украине [Стрижак 1967, с. 58]. Через пучок „вода‟ ~ „река‟ ~ „берег‟ ~ „рука‟
намечается связь с волочь, пол-, пола, укр. пук, пукать „стучать‟ (< „рука‟), плакать (< „вода‟) и др. Другой
примитив, ку (ку > кна > кон ~ кан), в виде кон, отсылает нас к «конскому» гидронимическому циклу [Там же],
в виде кан – к обозначению собаки: лат. canis и др. Но нужно иметь в виду: „лошадь‟ унаследовала название
„собаки‟ [Марр 1935, с. 234]. В неразвернутом виде, ку, названный примитив присутствует в кутя, кутька,
кутенок, болг. куче, кучка и др. Сюда и с.-хорв. кућа „дом‟, чешск. kuča „небольшое примитивное жилище‟,
представляющие дом как защиту.
ВОТ. Ср.: [Городничий:] Садитесь, господа. Возьмите стулья. Пѐтр Иванович, вот вам стул (Н.Гоголь.
Ревизор). Частица вот объясняется из протетического в, междометия о и указательного местоимения то [ЭСРЯ
1968, с. 178; Николаева 2008, с. 350 и др.]. Собственно, объяснения как такового нет; почему такое сложное
строение у данной частицы, остаѐтся неясным (о к тому же, кроме того, тоже считается местоименной частицей
[Соболевский 2006, с. 89]). В действительности, как кажется, происхождение слова вот иное. Вот возникло на
базе семантического ряда „вода‟ ~ „река‟ ~ „берег‟ ~ „рука‟ и примитива ву „вода‟. Смысл „рука‟ и дал
впечатление пространственной близости: вот дом, вот книга, вот яблоко и т.д. Конкретно преобразорвание ву
в вот произошло следующим образом: ву > вг[h]а > вда ~ вта > вот. Ср. гидроним Ивотка (вар. Ивот, Ивоть),
наличие и в составе которого подтверждает прежний стык согласных (…вта > ивта > Ивот-ка) [Трубачѐв
2009, с. 55, 57]. Вопреки некоторым утверждениям, в предложениях типа Вот дом вот не является сказуемым
[Блажев 1973, с. 78]. Согласный в в вот изначален, иначе б он отсутствовал в русском языке (ср. русск. огонь –
укр. вогонь, русск. она – укр. вона, русск. озеро – укр. диал. возеро, русск. ольха – укр. вiльха и т.д.). Такого же
происхождения предлоги от и до (укр. вiд и до). Диффенциация их значений наступила несколько позже, ещѐ
можно встретить случаи, когда эти предлоги употребляются недифференцированно (русск. от пуза, укр. вiд
пуза [Луценко 2003, с. 123]).
ВРЯД ЛИ. В современном речевом узусе слово вряд употребляется только совместно с частицей ли (и
всѐ сочетание тоже считается частицей). Тем самым выполняется требование предикативной
самодостаточности для обсуждаемой составной частицы, что необходимо тогда, когда языковой элемент
выступает в качестве надстройки над содержанием всего высказывания. В данном случае выражается сомнение
в том, что нечто имело или будет иметь место. Ср.: – Лучше бы вы убили меня, – сказал он (Егорий), – вряд ли я
смогу снести это. – И, не оглядываясь, пошѐл по берегу, через поляны и красные косогоры… (А.Толстой.
Егорий – волчий пастырь). Каким образом «получилось» это значение, ведь, как отмечено в этюде «Ряд», слово ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 20

38
ряд исходно связано с обозначением „руки‟? Достаточно ясно, что часть вряд частицы вряд ли представляет
собой соединение предлога в с формой ряд, причѐм в здесь является функциональным аналогом флексии
творительного падежа, т.е. вряд = рядом (см. [Луценко 2004б с. 6]). Значение пространственной и, далее,
событийной близости действительно мотивировано смыслом „рука‟ – диал. одва „едва‟, литерат. едва
формально и семантически коррелируют не только с таким (неочевидным) смысловым дериватом „руки‟, как
числительное два [Марр 1934, с. 259], но и с одолеть, доля, делать, деятель, укр. долати „преодолевать‟ и др.
Однако сигнализируемое частицей вряд ли модальное значение сомнения в достоверности высказывания, на
наш взгляд, следует соотносить не со смыслом „рука‟, а с его пучковым соответствием – „рекой‟. Дело в том,
что, как уже отчасти говорилось (см. опубликованный этюд о слове река), река некогда относилась к
предметам, которые могли, препятствуя деятельности, поставить под вопрос или отменить реализацию
задуманного – заставить повернуть назад, склонить к необходимости отказаться от совершения какого-либо
действия, вынудить вернуться ни с чем и т.п. Кроме того, следует иметь в виду, что в речевом употреблении
даже формально именной модальный определитель не может оставаться именем. Поэтому вряд, будучи по
происхождению именной составляющей частицы вряд ли, в высказывании реализует не предметное значение, а
приписывает изображаемой ситуации значение фактической неопределѐнности. По своей сути, данное
значение, собственно говоря, очевидно, и является обобщѐнной субъективно-прагматической («возвратной»)
интерпретацией связки смыслов „река‟ ~ „преграда‟. Из этого следует, что линейный предикативный коррелят к
вряд, словечко ли, тоже, вероятно, причастен к обозначению „воды‟ ~ „реки‟ (ср. ли и лить).
ДОРОГОЙ. Ср.: Мы с тобой, драгая, вечно разлученны; Мне тебя осталось только зреть (М.Чулков).
В драга (т.е. краткой форме женского рода), от которого происходит прилагательное дорогой, скрыта
редупликация, выражающая интенсивность качества (дра-га < га-га; ср. укр. бридкий – гидкий, где б –
технический обеспечитель усиления г > р, такой же, как д в драга). Так как га можно сопоставлять с у, а у
обозначает близость, дорогой расшифровывается как „близкий-близкий‟. Вполне возможно сравнивать дорогой
с держать [ЭССЯ 1978, с. 77], но не потому, что дорогой восходит к глагольной лексике, а потому, что и
прилагательное, и глагол мотивируются смыслом „рука‟. Выделение корня *dher- и форманта *-go- [ЭСРЯ
1973, с. 171], а также другие корневые этимологии ошибочны. Первоначальный женский род слова драга
подтверждается существительным дорога (< драга), чьѐ родство с дорогой устанавливается посредством
семантического ряда „рука‟ ~ „рот‟ (< „проход‟ < „дорога‟).
КЛЕПАТЬ. Ср.: Многие сказывают, что этот поп говорил это по приличию своего чина, а другие на
него клепают, что будто он струсил и не хотел от робости повидаться с таким беспокойным мертвецом,
который, как он думал, за безделицу не оставит выщипать у него бороду (М.Чулков. Пересмешник, или
славенские сказки). Едва ли глагол клепать, который считается общеславянским, восходит к
звукоподражательному *klep-, представленному в перегласованном виде в ст.-сл. клопотъ „шум‟, укр. клапати
„хлопать‟, лит. klаpteriti „громко хлопнуть‟ и др. [ЭСРЯ 1982, с. 151; ср. Львов 1966, с. 148; ЕСУМ II, 459;
ЭССЯ 1983, с. 9]. Клепать – результат экстенсивного фонетического развития примитива пу „рука‟,
отражѐнного в (укр.) пукати „стучать‟, пучка и под. Кроме того, пу можно рассматривать как вариант ву,
репрезентант семантического ряда „вода‟ ~ „река‟ ~ „берег‟ ~ „рука‟ (см. опубликованный этюд о др.-русск.
Пьяна). Конкретно преобразование пу в клепать можно описать следующим образом: пу > пва > ипва
(появление приставного гласного перед стыком согласных) > випва (повторение согласного в начале слова) >
вепа (изменение конфигурации приставного гласного и поглощение в) > клепа (усиление в в л с помощью
технического смычного) || > заклепать и др. > клепать. Парадигматическое семантическое отношение „рука‟ ~
„рот‟ [Луценко 2004а, с. 227] обусловливает употребление глагола клепать в значении „наговаривать‟ (см. выше).
КЛЯЧА. Ср.: …Среди улицы на траве мокнула спутанная кляча, с хвостом, похожим на горсть пакли
(Н.Успенский. Сельская аптека). Неверно, что значение „плохая, слабосильная лошадь‟ у имени кляча и его
соответствий – результат вторичного употребления слов со значением „(большая) палка‟, „клюка‟ [ЕСУМ II,
471], „кривой или гнущийся кусок дерева‟, „стебель‟ [ЭССЯ 1983, с. 31] и пр. Семантико-стилистическая
специализация слова кляча, безусловно, вторична (ср. отражѐнное в словарях употребление нашего субстантива
в значениях „кобыла‟, „(рабочая) лошадь‟). Первоначально кляча – „лошадь‟ и ничего больше. При этом отнюдь
не исключено структурное и фонетическое родство между словами лошадь и кляча (см. ниже). Номинативно же
„лошадь‟ пересекается с „рекой‟. Интересно, что Н.Я.Марру, который писал об этом, было неясно конкретное
направление переноса. «Однако, когда „река‟ представляется образом бегущего животного и, несомненно,
носит одно с „лошадью‟ название, – отмечал лингвист, – то… что считать первообразом, „реку‟ ли текущую,
бегущую, движущуюся, или „лошадь‟ бегущую, плавно движущуюся?» [Марр 1934, с. 138]. В целом Н.Я.Марр
исходил из первообраза – названия животного. В частности, глагол ехать и смысл „ехать‟ он производил как
раз от „лошади‟ (с. 139; по нашим наблюдениям, ехать, напротив, названо по „воде‟; см. опубликованный этюд
об этом глаголе). Учѐный также говорил о том, что «длинный ряд терминов, названий водных средств
передвижения, иначе как в линии функционального наречения по животным передвижения нельзя и
разъяснить» (с. 144-145). На наш взгляд, определяя направление сдвига, Н.Я.Марр ошибся: слова лошадь и
кляча (а также лодка, плот и т.п.) скрывают в себе название „воды‟ ~ „реки‟, а не наоборот (см. опубликованный
этюд о словах <др.-русск.> лодья, плот). Существительное кляча (равно как и имя лошадь) Н.Я.Марр считал
«этрусцизмом» и возводил его к архетипу *k-lāш-а [Марр 1935, с. 149], что тоже для нас неприемлемо. Если Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

39
считать двупримитивные слова лошадь и кляча родственными, то тогда первый примитив слова кляча, кля-,
следует рассматривать как результат усиления «слога» ва (ср. коми-зырян. ва „вода‟; ва > кля; к – технический
обеспечитель сдвига в > л, мягкость – следствие стыка; от ва же и ло- из лошадь: ва > ла ~ ло-). Но кля-,
возможно, происходит не от ва (при этом ва может восходить к у ~ ву; ср. удмурт. ву = „вода‟), а от ку,
отражѐнного словами кал, скр. ka „вода‟, лат. aqua „то же‟, фин. kala „рыба‟, укр. каламуть, калюжа и др.
Истинность этого утверждения позволила бы отождествить наше кля- с ка в укр. шкапа „кляча‟ (ш-ка-па) и ко в
кобыла (< *ко-бла; здесь бла – тоже из ва или ву; см. ниже). В отличие от кля-, часть -ча однозначно
представляет развитие примитива ку „вода‟ (ку > ква > чва > ча [Луценко 2003, с. 104-105]). Это -ча в свою
очередь может быть соотнесено с -шадь (ку > кг[h]а > кдя > чдя > шдя > шадь). Ввиду сказанного совсем не
неожиданны диал. кляча „грязь‟, „слякоть‟, клячной „с размокшей землѐй, грязный‟ [СГНП 2003, с. 319]. Другие
ближайшиe «водные» аналоги к словам лошадь и кляча – апеллятив кваша и гидроним Вача (о речке Ваче
писал В.Высоцкий: Что такое эта Вача – Разузнал я у бича…). Что касается слов кляча, кляч, клеч и пр. со
значениями „верѐвка‟, „стебель‟, „шест‟, „палка (на конце невода)‟ и др. [ЭССЯ 1983, с. 30], то они, будучи
обозначениями протяжѐнных предметов, тоже представляют „воду‟ ~ „реку‟.
КОЙ. Ср.: И покой мой убежал С той же вдруг минутой, Коя жизнь мою губя, Мне представила тебя В
первый раз пред очи (М.Чулков). Считающееся общеславянским [ЭСРЯ 1982, с. 189; ср. БЕР 1979, с. 528], кой
как местоимение появилось вместо имени. Какого? Думается, того, что обозначает смысл „берег‟
(семантический ряд „вода‟ ~ „река‟ ~ „берег‟ ~ „рука‟). Вопросительная конструкция преобразовалась в
относительную: „берег?‟ > „(ка)кой?‟ > „(ка)кой‟/кой. Стало быть, кой возможно возводить к водному
примитиву ку, от которого происходят русск. кал „грязь‟, первая часть укр. каламуть „муть‟, финск. kala „рыба‟
(< „вода‟), лат. aqua „вода‟, лтш. aka „колодец‟ и т.д. Конкретно ку преобразовалось в кой следующим образом:
ку > ква > кjа > кой/коя/кое. На стадии ква к сочетанию согласных добавилось приставное а (так получилось
упомянутое выше аqua). Но развитие на этом не остановилось. К было повторено в начале слова: каква
(ср. болг. каква). Затем было поглощено в: кака > какая || > какой. Так как к значению „вода‟ восходит смысл
„покой‟ (ср. гидроним Покой), сюда и койка „место, где можно отдохнуть‟.
КОЛОДЕЦ. Имя колодец сменяет более древнее колодезь и, надо думать, наследует его значения. Что
бы там не говорили лингвисты, в бытовом представлении колодец связан с колодой. Во всяком случае понятие
сруба вошло в определение значения слова колодец. Но при этом утверждают, что колода значит не „бревно‟, а
„(нечто) выдолбленное‟. Ю.В.Откупщиков, который отстаивает отмеченное родство, специально для этого
постулирует утраченное позднее значение *„русло‟ [Откупщиков 1967, с. 126]. В действительности колода
значит „вода‟ (ср. распространѐнность водных источников с названиями Колода и Колодезь [Лагутина 2004,
с. 108; Трубачѐв 2009, с. 434]), а колодец буквально – „водец‟. Всѐ дело в фонетических преобразованих. А именно, в
усиливалось в л при помощи технического смычного: вада > клада > колода. Субстантив вода в свою очередь
восходит к примитиву ву: ву > вг[h]а > вда (ср. польск. Wda, гидроним) > вод > вода. Слово колодец образовано
от имени колода с помощью суффикса -ец. Развитие значения „вода‟ > „вмещающее воду‟ („выдолбленное‟,
„русло‟, „корыто‟ и т.п.) произошло уже после и не имеет отношения к слову колодец. Что касается варианта
колодезь, то он, видимо, представляет собой скрещение слова колода с другим, иноязычным, словом со
значением „вода‟.
КОПЫТО. Копыто не предназначено для копания, поэтому этимология, связывающая копыто с копать
[БЕР 1979, с. 617: *kapyta; ЭСРЯ 1982, с. 307: *kopyto; ЭССЯ 1984, с. 35: *kopyto/*kopyta/*kopytъ и др.], не
выглядит убедительной. Конечно, можно думать, что на копыто перешло обозначение ноги, о чѐм
свидетельствует слово копытца „обувь вроде чулок‟ [Соболевский 2006, с. 325], но и нога не приспособлена
для копания. Есть основания полагать, что копыто как часть по целому названо по животному, обладателю
копыт. Какое животное имеется в виду? Представляется, что это лошадь, ибо в ряде языков (чешском,
нижнелужицком) kopyto – это ещѐ и „подкова‟ [ЭССЯ 1984, с. 36]. Лошадь как животное передвижения в свою
очередь названа по „воде‟ ~ „реке‟ (см. этюд о слове кляча). Обращает на себя внимание почти полное
совпадение существительного копыто с гидронимами Калпита, Колпыта (встречается дважды, бассейн
Днепра), которые имеют варианты Ковпата, Колпита [Трубачѐв 2009, с. 183]. Понятно, что имя копыто
членится (ко-пыто) и что его первая часть скрывает слово кал „грязь‟ (< „вода‟). Вторая часть, пыто,
соотносится с субстантивом пот в значении „вода‟, который восходит к пта (см. опубликованный этюд о
др.-русск. пта; лошадь не случайно номинативно пересекается с птицей [Марр 1934, с. 53, 125]). Из пта
(ср. венг. kapta „копыто‟, славянское заимствование) через вокализацию мягкости стыка возникло пита,
которое затем переменилось пыта. В слове копыто произошло выравнивание по роду и числу.
КОРЫТО, укр. КОРТIТИ. Украинский глагол кортiти „сильно хотеть‟, думается, не случайно
пересекается фонетически со словом корыто. Действие глагола кортiти названо по „рту‟, смысл же „рот‟
лежит в основе существительного корыто. Нужно только иметь в виду, что делает он это опосредованно –
через предмет, с помощью которого удовлетворяется желание человека или животного в пище. Иначе говоря,
корыто – это или сосуд для пищи, или средство, с помощью которого пища доставляется в рот (ложка). Более
вероятно первое, ибо корыто используется до сих пор как приспособление, в котором помещается корм для
животных. Представляется, что это основная функция корыта. Как слово существительное корыто
двупримитивно: ко-рыто. Первую часть, ко, можно сопоставлять со ст.-укр. ку или совр. русск. ко „к‟, что по ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 20

40
связи „руки‟ и „рта‟ [Луценко 2004а, с. 227], вполне удовлетворяет предъявляемым к ней требованиям – быть
предикативным соответствием ко второй части. Вторая часть, рыто, восходит к «форме» рта (ср. в.-луж.
korto), откуда рот и откуда рыта, которое, возможно, как и часть пыта из слова копыто, прошло через
вокализацию мягкости стыка (ср. чешск. диал. korito). Может быть, сказалась нерасположенность р (а ещѐ
раньше г) к смягчению (см. опубликованный этюд о слове рыгать). Во всяком случае решение, предложенное
здесь, выводит проблему из того тупика, в котором она пребывает со времен Ф.Миклошича [ЭССЯ 1984, с. 122 и сл.].
КОТОРЫЙ. Ср.: Как и в пушкинской поэме, в «Шинели» несомненно выступают три «феномена» –
«маленький человек», Государство и, так сказать, Стихия, которую Государство не силах покорить,
победить (В.Кожинов. Тысячелетний путь русской литературы в свете истории). Тот же семантический ряд –
„вода‟ ~ „река‟ ~ „берег‟ ~ „рука‟ – лежит в основе тоже считающегося общеславянским местоимения который
[ЭСРЯ 1982, с. 360]. И тоже нужно постулировать в качестве первичного значение „берег‟ и преобразование
вопросительной конструкции в относительную: который (из двух)? – который [ср. Шанский, Боброва 1994,
с. 152]. Различие состоит в том, что слово который двупримитивно. Но реконструировать как первоначальную
нужно форму женского рода: кото-ра(я). Первая часть, кото-, совпадает с местоимением кой, т.е. восходит к
примитиву ку: ку > кг[h]a > кда ~ кта (ср. чешск. kdo, польск. диал. gdo, русск. кто и др.) > кот > кота/кото
(ср. н.-луж. kуtary). Вторая часть, -ра(я), соотносится с существительным ров в значении „берег‟ (ров < рва || рва
> ра > -рая). Ср. гидронимы Которовка, Которянка, Которзя и др. Через связь „воды‟ с „собакой‟ [Марр 1935,
с. 86], а „собаки‟ с „блудливой женщиной‟ намечается родство между который и курва „шлюха,
проститутка‟(ку-рва). Тем не менее, не исключено, что в этом случае на первый план выходит другой элемент
указанного ряда – „рука‟. Тогда часть кото- следует сближать со староукраинским ку „к‟, а часть -ра(я)
непосредственно с элементом ру- (ру-ка).
КУРВА. В словаре В.С.Елистратова о слове курва сказано: «Связано с устар. «курва» – курица,
потаскуха; возм. из польского…» [Елистратов 2000, с. 220]. В действительности, как кажется, субстантив курва
связан не с „курицей‟, а с „собакой‟ (В.И.Даль не приводит имя курва в значении „курица‟). Именно название
собаки, а не курицы употребляется в качестве ругательства, чем и отличается функционирование слова курва. К
тому же есть языки, и русский не исключение, где ку участвует в обозначении „собаки‟ (кутя; ср. дитя, т.е.
ку-тя). Кроме того, следует отметить, что Н.Я.Марр установил назывательную связь „собаки‟ с „водой‟ [Марр
1935, с. 86]. Это значит, что можно соотносить водный примитив ку, от которого образованы русск. кал „грязь‟,
финск. kala „рыба‟, лат. aqua „вода‟, лтш. aka „колодец‟ и др., и слово курва. Разумеется, ку составляет только
первую часть обсуждаемого существительного. Вторая часть, рва, может быть сопоставлена с именем ров, тоже
причастным к обозначению объекта, связанного с водой (ср. гидронимы Ров, Ровик, Ровец, Ровки, Гнилой Ров и
др.). В обеих своих частях слово курва демонстрирует справедливость формулы Ф1 + З2, т.е. старая форма
сочетается с новым, возникшим в результате переосмысления значением. О родстве существительного курва и
местоимений кой и который см. выше.
ЛАПОТЬ. Слово иногда считают образованным от лапа [КЭСРЯ 1971, с. 234]. Однако вместо реляции
нога: ноготь (> лапа: лапоть) следует попытаться возвести имя лапоть к структуре существительного сапог,
т.е. разделить слово лапоть на два примитива: ла-поть. Так как возможно отождествить -пог и -поть (пга >
пта > птя > поть; см. опубликованный этюд о др.-русск. пта), семантически связав лапоть с ногой [Марр 1937,
с. 69] и действие ноги с водой, ла- можно сопоставлять с коми-зырянск. ва „вода‟, а -поть с пот, тоже в
значении „вода‟ (ср. гидроним Икопоть). Семантические ряды „нога‟ ~ „обувь‟, „нога‟ ~ „вода‟ ~ „движение‟
вполне естественны, ими допустимо руководствоваться при этимологизировании субстантива лапоть. При
этом соотносить следует не только -пог и -поть, но и -поть и бот. Последнее считается переоформлением
франц. botte „cапог‟ [ЭСРЯ 1965, с. 176], хотя не исключено, что заимствование является обратным. К смыслу
„вода‟ восходит ещѐ одно слово бот „небольшое моторное, парусное или гребное судно различного
назначения‟. Ср. также гидронимы Ботин, Ботинка, Ботно, Ботевой, Ботинки, Ботурка, Вотка, Воткинской,
Потица, Потницкой, Потма, Потоловской и др. Традиционное возведение слова лапоть к праслав. *lapъ
„кусок, лоскут‟ [ЭСРЯ 1999, с. 27] проблематично. Предположение, что существительное лапоть – обратное
образование от глагола *lapъtati [ЭССЯ 1987, с. 34], лишено убедительности.
ЛАЯТЬ. В словах лай, лаять, лаянье и т.п. скрыто название одного из первых животных передвижения –
собаки [Марр 1937, с. 265]. В свою очередь собака была названа по начальному средству передвижения,
каковым является „вода‟. Это значит, что глагол лаять возможно возвести к примитиву ву (= удмурт. ву „вода‟).
Конкретно преобразование ву в лаять можно описать следующим образом: ву > вва > лва ~ льва (> лев „большая
собака‟ [Марр 1937, с. 176]) > лйа (о переходе в > й см. [Буслаев 1959, с. 71]) > лай || > залаять и др. > лаять.
Сюда и укр. лiй „жир‟ (родительный падеж лою): …лйа > лой > лiй („жидкость‟ < „вода‟). Как показано в
опубликованном этюде о глаголе чуять, образования с йотом предшествуют образованиям без йота (пояс
раньше укр. пас), поэтому лаять не происходит от несохранившегося *lati [КЭСРЯ 1971, с. 235; ЭСРЯ 1999,
с. 42]. Тем более слово не является звукоподражательным [ЭСРЯ 1999, с. 42], ибо смысл „вода‟, к которому
восходит глагол лаять, явился прообразом тишины [Луценко 1997, с. 25].
МАРАТЬ. Ср.: Целый день проводил он [Ванюша] на улице с мальчишками, валяясь с ними в грязи и
марая свое праздничное платье (А.Пушкин. Детская книжка). Глагол марать „пачкать, грязнить‟ подтвеждает
закономерность, отмеченную при наблюдении над примитивом су, – пучковую связь значений „вода‟ и „тьма‟. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

41
В значении „тьма‟ он соотносится со словом мга: мга > мра > мар > мара (ср. укр. мара „призрак‟, „злой дух‟,
„сон‟, „мечта‟ < „тьма‟) || > замарать и др. > марать. Такого же происхождения имя русского (славянского)
божества – Мары [Чудинов 2009, с. 376, 403]. Сюда и мор „повальная смерть, эпидемия‟, так как в
парадигматической связи в свою очередь находятся смыслы „тьма‟ и „смерть‟ [Луценко 1997, с. 22]. Отнесѐм
сюда же и вымарывать „вычѐркивать из написанного‟. Осуществляемые обычно сопоставления (греч. μορόσσω
„пачкаю, мараю, черню‟, русск. марушка „пятно [на теле]‟, в.-луж. mуra „грязнуля‟ и др. [ЭССЯ 1990, с. 208-209])
слишком далеки, чтобы быть словообразовательной базой указанного глагола.
МЁРТВЫЙ. Ср.: Мечты тоскливое блужданье В туманной, мѐртвой высоте, Быть может,
спустится к страданью Людей, бредущих в темноте! (Скиталец. Самарские строфы). Пучковой связью
связаны „тьма‟ ~ „тишина‟ ~ „смерть‟ ~ „сон‟ ~ „вода‟ [Луценко 1997, с. 22], поэтому слово мѐртвый можно
соотносить с укр. мла. Как ясно из отмеченного в других местах изложения, восстанавливать надлежит краткую
форму женского рода, мертва, в которой в и т – вставки (ср. укр. мервий „мѐртвый‟), причѐм р было вставлено
вместе с е (см. опубликованные этюды о словах брег, верба, мережа, среда и др.). Конкретно мла в мертва
преобразовано следующим образом: мла//мва > м-ва > м-h-ва (заполнение щели придыханием; ср. мгла) >
мерва > мертва || > мѐртвый. Ставить в начало развития глаголы типа д.-русск. мерети, блр. мерцi, слвц. mriet‟,
слвн. mrйti неверно. Глагольные образования возникли или независимо, или позже именной формы. Элемент -в-
не суффикс [Цыганенко 1989, с. 231], ибо не зафиксирован в конкретном значении, которое бы позволило
отделить значение суффикса от значения корня (или слова).
ОПЯТЬ. В слове (укр.) пуголовок пу значит то же, что и голов- – в силу того, что части слова должны
быть изосемантичными, ибо слово предикативно. Но существительное голова, так же как и пу, имеет и
символические значения – „верх‟ ~ „небо‟ ~ „тьма‟. Применительно к быту „тьма‟ – это еще и „зад‟ (ср. черный
ход = „задний ход‟). Стало быть, пу, от которого происходит наречие опять, взято в данном случае в значении
„тьмы‟ ~ „зада‟. Остаѐтся объяснить, как происходило преобразование пу в опять: пу > пга > пта (~ пда) > птя >
оптя > опять. Таким образом, о- является не морфологическим (не приставка; [КЭСРЯ 1971, с. 312; Цыганенко
1989, с. 276]), а фонетическим по происхождению Точно так же возникло существительное пята, которое в
свою очередь означает „зад‟ (…пта > п‟та > пят > пята). Не случайно сходство с пять – при этом пу берѐтся в
значении „тьма‟ ~ „много‟ (…пта > п‟т‟а > пять). Можно отметить и родство с существительным (др.-русск.)
пта – по причине связи птиц с „верхом‟ ~ „небом‟ [Марр 1935, с. 211]. Через пять и пта устанавливается
соотнесѐнность наречия опять с рядом других слов (см. опубликованные этюды о числительном пять и
древнерусском слове пта).
ПЁС. Ввиду доступности обзоров, посвященных происхождению слова пѐс, мы не станем повторять
здесь этимологии, которые к тому же не выглядят убедительными (ср. [Трубачев 1960, с. 19-20; Цыганенко
1989, с. 297; БЕР 1999, с. 185-186] и др.). Последнее касается и новейшей этимологии Б.А.Успенского,
связывающей слав. рĭsĭ с лит. pмsti „coire, futuere‟ [Успенский 1996, с. 124]. Обратим внимание на социальную
функцию пса – быть защитой от чего-либо, останавливать, сдерживать опасность. В этом случае придѐтся
обратиться к рекам – тому, что выполняло эту функцию до приручения собаки (ср. укр. упин „удерж‟,
„остановка‟ и лит. upinis „речной‟, Upyna, река в Литве, Упинька, река в Поднепровье). И Н.Я.Марр установил,
что собака названа по „воде‟ [Марр 1935, с. 86]. Нам остается только не ошибиться в том, какой водный
примитив избрать при этом. Опыт подсказывает, что для получения слова пѐс подойдѐт примитив су: су > сва >
всва (повторение в в начале слова) > псва (усиление в > п; ср. родительный падеж гидронима Псла) > п‟са
(смягчение на стыке, поглощение в) > пес ~ пѐс (переход гласного в межконсонантную позицию). Если оставить
в стороне форму Псла, то можно говорить всего лишь о метатезе: …сва > вса > п‟са > пес ~ пѐс. Еще одно
слово, существительное весь, денотат которого выполняет ту же функцию, функцию защиты, возникло
примерно таким же образом: су > сва > всва > в‟с‟а > весь. Таким образом, история одного подтверждает
историю другого слова, находит в ней завершение.
ПЛЕМЯ. При этимологизации слова племя мы воспользуемся нашей же идеей, согласно которой «для
обозначения человеческих сообществ первоначально использовались названия тьмы» [Луценко 2007, с. 180].
Тем самым, во-первых, вне нашего внимания останется точка зрения, связывающая слова племя и плод [БЕР
1999, с. 332 и др.], соответственно, толкующая субстантив племя как имеющий значения „те, кто произведен,
рождѐн‟ [Трубачѐв 1957, с. 94; ср. Шанский, Боброва 1994, с. 237], „то, что отделилось от общего ствола (пня)‟
[Шустер-Шевц 1986, с. 225], „те, кто наплодились, потомство‟ [Рут 2003, с. 308] и под. Во-вторых,
проблематичным окажется мнение, приписывающее слову племя значение „расены‟, resp. „этруски‟ или
„расенство‟, resp. „этрускство‟ [Марр 1935, с. 115]. У нас есть основания для того, чтобы связать имена племя и
(укр.) мла. Это можно сделать, если: 1) -мя слова племя свести к мла (< мва || мва > мjа > -мя); 2) допустить
развитие «вперѐд» (мва > имва > вимва > вемва… > вемя); 3) истолковать п не как префикс [Марр 1935, с. 115],
а как технический смычный, обеспечивающий усиление в > л (вемя > племя). В условиях межэтнических
контактов у того же слова, но только в иной фонетической форме развилось значение „имя‟ (…имва > имjа >
имя). Стало быть, племя и имя носят одно название.
ПЛЕСКАТЬ(СЯ). Хотя в словах с корнем плеск- сказывается весь семантический ряд – „вода‟ ~ „река‟ ~
„берег‟ ~ „рука‟ (ср. рукоплескать, укр. оплески „аплодисменты‟), они не случайно ассоциируются прежде всего
с „водой‟: плеск, плескание, плескаться, укр. плескавиця „густера‟, плескiт, польск. plesk „дождь со снегом‟, ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 20

42
„болото‟, н.-луж. plěšyć „выливать, лить‟ и т.п. Как кажется, эти образования происходят от водного примитива
су. В частности, интересующий нас глагол плескать(ся) возник следующим образом: су > сва > исва (появление
приставного гласного перед стыком согласных) > висва (повторение в в начале слова) > виса (поглощение
второго в) > плиса ~ плеса (усиление в > л с помощью технического смычного; см. этюды о словах племя, плечо
и др.) || > заплескать(ся) и др. > плескать(ся). При этом всѐ равно, ка был добавлен или как ещѐ один водный
показатель (ср. скр. ka „вода‟), или просто как общеглагольный формант (см. плеснуть). Ср. гидронимы Плиса,
Плиска, Плесса (варианты Лисса, Лиса). Нам странно, почему эти слова считаются «неясными» [Трубачѐв 2009,
с. 217]. Как свидетельствует один из вариантов гидронима Плесса, точно так же возникло существительное лиса
(лиса – „малая собака‟, а „собака‟ названа по „воде‟ [Марр 1935, с. 243, 86]). Можно полагать, что аналогичным
образом появились слова пѐс, плѐс, плѐсо, плесень, пляс, плясать и др. (см. опубликованный этюд о слове лиса).
Мысль о том, что глагол плескать(ся) образован от звукоподражательной основы [БЕР 1999, с. 339; ЕСУМ IV,
439 и др.], не кажется убедительной.
ПЛЕЧО. Ср.: Отвернув к другому ближе плечи И немного наклонившись вниз, Ты мне скажешь тихо:
«Добрый вечер!» (С.Есенин). Название плеча как парного предмета восходит к семантическому ряду „вода‟ ~
„река‟ ~ „берег‟ ~ „рука‟ (акцент приходится на cочетание элементов „берег‟ ~ „рука‟). Наличие аффриката ч
показывает, что слово связано с водным примитивом ку, от которого происходят укр. каляти „грязнить‟,
русск. кал „грязь‟ (< „вода‟; ср. повторяющийся гидроним Грязь), скр. kalka „грязь‟, финск. kala „рыба‟ (<
„вода‟), лат. aqua „вода‟ и др. Конкретно преобразование примитива ку в слово плечо происходило следующим
образом: ку > ква > иква (появление перед стыком согласных приставного гласного; ср. гидронимы Иква,
Икава, Икопоть и др. [Трубачѐв 2009, с. 658]) > виква (повторение согласного в в начале слова) > вича
(смягчение на стыке согласных, поглощение в) > веча (изменение конфигурации приставного гласного) > плеча
(усиление в > л с помощью технического смычного) || > плечо. В случае белоплѐкий „белоплечий‟ и подоплѐка,
видимо, в силу перехода е > о, произошло просто поглощение в (подоплѐка можно «перевести» как „подводное
течение‟; не случайно, что в русском языке функционирует подобный фразеологизм). Установление связи
субстантива плечо со словами с семантикой „лопатка‟, „плоский‟, „широкий‟ и т.п. отражает вторичное
бытование обсуждаемого имени (эта семантика представляет уже забвение мотива наименования).
Укр. РУДА. Так называется множество рек Украины, Польши, Чехии и других славянских стран. В
состав группы входят составные и производные наименования (чешск. Rudava, польск. Rudawka, укр. Крива
Руда, русск. Великая Руда и т.д.). О.Н.Трубачѐв отклоняет употребление в роли гидронима апеллативного
прилагательного (ср. укр. рудий, руда „рыжий, красноватый‟), предлагая вместо него существительное со
значением „красноватая, ржавая почва‟ [Трубачѐв 2009, с. 478]. В действительности слово руда значит „вода‟ и
ничего больше. Как нам известно, существительное вода восходит к примитиву ву (ву > вг[h]а > вда > вод >
вода). Слово руда представляет собой иной вариант развития словечка ву, причем на материале тех же
гидронимов можно проследить вехи этого развития: …вда (ср. польск. Wda, л.п. Вислы) > уда (в > у; ср. Уда,
бассейн Сулы) > гуда (протеза; ср. Гутка, п.п. Друти) > руда (усиление г[h] > р). Cудя по всему, скопление
гидронимов Руда именно на Украине не случайно. В украинском языке свободно чередуются в – у,
сравнительно легко возникает протетический г[h]. Короче говоря, условия украинского языка способствовали
развитию слова руда в значении „вода‟. В других языках это маловероятно.
СКАКАТЬ. Глаголом скакать и его производными стабильно предсказывается слово лошадь: скакать
на лошади; скаковая лошадь; ехать вскачь на лошадях; лошадь победила на скачках и т.д. Так как значение
„лошадь‟ производно от значений „река‟ ~ „вода‟ (см. этюды о словах кляча, кобыла и др.), глагол скакать и
слово (лат.) aqua родственны. Ср. болгарские названия водных объектов: Скак (водопад), Скакавишки водопад,
Скакон (водопад), Скакавица (река), Голяма Скакавица (река), Скакавишко езеро, Скакавишко било
(водораздельный хребет) и т.д. [БЕР 2002, с. 716]. Отнесѐм сюда и название лошади в сказке каурка (ка-ур-ка)
при скр. ka „вода‟, лат. urina „моча, урина‟, urinare „плавать в воде‟ и т.п. Конкретно преобразование aqua в
глагол скакать произошло следующим образом: аqua//аква > ака (поглощение в) > кака (повторение
согласного в начале слова) > скака (прибавление s-mobile) || > поскакать и др. > скакать. Родственны также, по
той же причине – связь с „водой‟, укр. стрибати „прыгать‟(с – s-mobile, т – вставка) и рыба. Говорить о
родстве с лит. šуkti „прыгать‟, др.-сканд. skaga „выскакивать‟, др.-верх.-нем. discлhan „случаться,
осуществляться‟, нов.-верх.-нем. geschehen „то же‟ и др. [КЭСРЯ 1971, с. 410; ЕСУМ V, 261], равно как
звукоподражании ско [Шанский, Боброва 1994, с. 289] значит уходить от решения вопроса.
СЛЕЗА. Слово считается трудным в этимологическом отношении [Черных 1994, т. II, c. 175]. Н.Я.Марр
членил существительное слеза (сле-за), расшифровывая последнее как „вода (za) глаза (sle-)‟ [Марр 1935,
с. 252]. Н.Я.Марр уделил особое внимание элементу со значением „глаз‟, отметив, что этот термин известен и
как микрокосмический (брет. sell „видеть‟), и как космический, „солнце‟ (арм. el „восход солнца‟) [Марр 1934,
с. 102]. Лингвист, скорее всего, не учитывал, что в других славянских языках в субстантиве слеза используется
слоговой плавный (чешск. slza) и иногда отсутствует начальное с (см. ниже). Так что расчленение слова, скорее
всего, вторично. Но даже если б слово членилось, его части значили бы одно и то же – в силу того, что слово
предикативно. На самом деле, разбираемое слово означает просто „вода‟. Оно представляет собой результат
экстенсивного фонетического развития примитива ву „вода‟ (ср. удмурт. ву): ву > вга (> вда; ср. польск. Wda,
гидроним) > лга > лза (смягчение на стыке согласных; ср. польск. łza) > слза (ср. словацк. slza) > слиза ~ слеза Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

43
(вокализация стыка). Выискивание в слове «сюжета», равно как другого (не водного) признака („ползти‟,
„скользить‟, „линять‟ и т.п.) не отвечает действительности.
СЛИВА. Верно предположение о том, что первоначально имя слива было названием цвета [БЕР 2002,
с. 874]. Но в случае с существительным слива имеем тот редкий случай, когда значение суффикса (-лив-)
составляет значение основы имени. В самом деле, суффикс -лив- происходит из примитива ву „вода‟
(ср. гидроним Сливка, бассейн Оки), что, по связи „воды‟ с „тьмой‟ („небом‟ ~ „тьмой‟ || > „много‟) [Луценко
1997, с. 25], образует признак интенсивности качества: болтливый, говорливый, ворчливый, сметливый и т.д.
Точно так же, от водного примитива ку (ср. русск. кал „грязь‟ [< „вода‟; ср. гидроним Водокаль], лат. aqua
„вода‟, лтш. aka „колодец‟ [< „вода‟] и др.), образован суффукс -чив- с тем же значением: ку > ква > чва > чива ||
> -чив-: забывчивый, находчивый, устойчивый и т.п. В то же время субстантив слива «переводится» как „черный
(тѐмный) предмет‟, „тѐмная‟: ву > вва > лва > лива (ср. лат. liveo „синею‟, „багровею‟) > слива. Не случайно имя
чернослив – с (предикативным) переводом в первой части. Сюда и укр. злива, только ву употреблено здесь в
значении „вода‟ (…лива > злива). Слива, как и смола, названа по цвету соответствующего предмета (мла „тьма‟,
укр. > мол [ср. мол < „вода‟] > мола > смола).
ЩЕКА. Щека как название парного предмета восходит к „воде‟ ~ „реке‟ ~ „берегу‟ ~ „руке‟. Ср. русск.
диал. щека „каждая из боковых частей жома, тисков‟,„крутой скалистый берег реки‟, щеки „крутые утѐсы,
сжимающие с обеих сторон течение реки‟: река в щеках течѐт (Даль IV, 652), укр. щока „бок топора‟ и т.п.
[Ильинский 1915, с. 297; Черных 1994, т. II, c. 431]. Слово река, как показано в одноименном этюде, по
происхождению связано с гидронимами Иква, Иковка, Икава и под. В Иква и др. и приставной (и-ква).
Дальнейшее фонетическое развитие обсуждаемого слова свелось к следующему: 1) поглощению в: иква > ика;
2) повторению согласного в начале слова: ика > кика; 3) превращению к в аффрикат (перед гласным переднего
ряда): кика > чика; 4) изменению конфигурации приставного гласного: чика > чека; 5) добавлению s-mobile:
чека > счека//щека (Г.А.Ильинский предполагает присоединение „подвижного s” к и.-е. корню *kek-
[Ильинский 1915, с. 296]). Поглощение в подтверждается русск. скула, чьѐ фонетическое развитие отличается
от развития разбираемого слова вставкой у и усилением в > л (ква > кла > скла [> укр. скло? || < „вода‟ ~ „лѐд‟] >
скула или ква > кува > скува > скула). Формирование семантики слова щека на базе значений „щипать‟, „рвать‟,
„кусать‟ [Варбот 1978, с. 40] представляется ошибочным. О некоторых других связях субстантива щека см.
этюд о слове щеколда.
ЮР. Ср.: Юр, по которому назывался в народе этот храм, был дуговатым высоким обрывом над
неоглядной роскидью окских лугов (А.Солженицын. Март Семнадцатого). Исходное значение слова – „вода‟,
„река‟, „берег‟, „гора‟, „обрыв‟ (ср. гидронимы Юр, Юра, Юрка, Юровка и др.). Причем эти значения удаляются
от первоначального („вода‟), с полным забвением последнего. См.: Сидит баба на юру, ноги свесила в реку
(загадка; [Преображенский II, 1269]) – „на высоком, одиноком, не защищѐнном от ветров месте‟. Кроме того, на
юру может значить „на бойком, людном месте‟. Несмотря на возражения [Черных 1994, т. II, c. 461], юркий,
юркнуть сюда же. На появление смыслов „резвый‟ и т.п. у прилагательного юркий, „быстрым, ловким
движением скрыться где-либо‟ у глагола юркнуть повлияло или быстрое течение реки (ср. псков. юро „омут‟,
с.-хорв. jэрити „мчаться‟, „нестись‟), или поведение береговых птиц (ср. укр. юрик „стриж‟). Конкретно
преобразование ву „вода‟ (а именно его надо связывать с появлением субстантива юр) в юр можно представить
так: ву > вга > jга > юга (вставка у) > юра (ср. диал. юра „непоседа‟, юрить „резвиться в воде [о рыбе]‟) > юр
(лексикализация значения мужского рода). Сюда и юг (юга > юг; с той же лексикализацией значения мужского
рода), поскольку высокий берег реки является светлым, солнечным (южным).

Литература
БЕР 1979: Български етимологичен речник [Текст]. – Т. II / В.И.Георгиев, Й.Заимов, Ст.Илчев, М.Чалъков
и др. – София, 1979. – 740 с.
БЕР 1999: Български етимологичен речник [Текст]. – Т. V / В.Анастасов, Л.Димитрова-Тодорова,
У.Дукова и др. – София, 1999. – 860 с.
БЕР 2002: Български етимологичен речник [Текст]. – Т. VІ / В.Анастасов, Хр.Дейкова, Л.Димитрова-
Тодорова и др. – София, 2002. – 887 c.
Блажев 1973: Блажев Б. Съдержат ли подлог и сказуемо изреченията от типа «Вот дом» в руския език
[Текст] / Б.Блажев // Език и литература. – 1973. – № 4. – С. 72-78.
Буслаев 1959: Буслаев Ф.И. Историческая грамматика русского языка [Текст] / Издание подготов.
И.Б.Кузьмина и др – М.: Госучпедгиз, 1959. – 624 с. (Академия наук СССР).
Варбот 1978: Варбот Ж.Ж.. К реконструкции и этимологии некоторых праславянских глагольных основ
и отглагольных имѐн. VI [Текст] / Ж.Ж.Варбот // Этимология 1976. – М., 1978. – С. 31-42.
ЕСУМ I: Етимологічний словник української мови [Текст]. – Т. 1-й. / Редакц. колегiя: О.С.Мельничук
(головн. ред.) та iн. – Київ: Наукова думка, 1982. – 632 с.
ЕСУМ II: Етимологічний словник української мови [Текст]. – Т. 2-й. / Редакц. колегiя: О.С.Мельничук
(головн. ред.) та iн. – Київ: Наукова думка, 1985. – 571 с.
ЕСУМ IV: Етимологічний словник української мови [Текст]. – Т. 4-й. / Редакц. колегiя: О.С.Мельничук
(головн. ред.) та iн. – Київ: Наукова думка, 2004. – 655 с. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 20

44
ЕСУМ V: Етимологічний словник української мови [Текст]. – Т. 5-й. / Редакц. колегiя: О.С.Мельничук
(головн. ред.) та iн. – Київ: Наукова думка, 2006. – 704 с.
Елистратов 2000: Елистратов В.С. Словарь русского арго [Текст] / В.С.Елистратов. – М.: Русские
словари, 2000. – 694 с.
Ильинский 1915: Ильинский Г.А. Славянские этимологии. LI – LX [Текст] / Г.А.Ильинский // Русский
филогический вестник. Том LXXIII. – Варшава, 1915. – № 2. – С. 281-308.
КЭСРЯ 1971: Шанский Н.М. Краткий этимологический словарь русского языка [Текст] / Н.М.Шанский,
В.В.Иванов, Т.В.Шанская. – М.: Просвещение, 1971. – 542 с.
Лагутина 2004: Лагутина О.В. Колодезь и колодец [Текст] / О.В.Лагутина // Русская речь. – 2004. – № 4. –
С. 107-112.
Луценко 1997: Луценко Н.А. Из записок по диахронической семантике: „тишина” [Текст] / Н.А.Луценко //
Теоретическая и прикладная семантика. Парадигматика и синтагматика языковых единиц. – Краснодар, 1997. –
С. 17-26.
Луценко 2003: Луценко Н.А. Введение в лингвистику слова [Текст] / Н.А.Луценко. – Горловка: Изд-во
ГГПИИЯ, 2003. – 142 с.
Луценко 2004а: Луценко М.О. Етимологічні спостереження [Текст] / М.О.Луценко // Функціонально-
комунікативні аспекти граматики і тексту. Зб. наукових праць, присвячений ювілею А.П.Загнітка. – Донецьк,
2004. – С. 224-230.
Луценко 2004б: Луценко Н.А. О специфической функции предлогов в составе фразеологических единиц
[Текст] / Н.А.Луценко // Вопросы гуманизации и модернизации коммуникационных и учебных инфраструктур
в странах Ближнего Востока и Черноморского побережья: Материалы Международной научно-практ. конф.
Ч. 2. – Афины; М.; Краснодар, 2004. – С. 4-9.
Луценко 2007: Луценко Н.А. К формированию функциональной парадигмы славянских местоимений
[Текст] / Н.А.Луценко // Филология в пространстве культуры. – Донецк: Юго-Восток, 2007. – С. 179-188.
Львов 1966: Львов А.С. Очерки по лексике памятников старославянской письменности [Текст] /
А.С.Львов. – М.: Наука, 1966. – 320 с.
Марр 1934: Марр Н.Я. Избранные работы [Текст]: в 5 т. Т. 3-й. / Н.Я. Марр. – М.; Л., 1934. – 423 с.
Марр 1935: Марр Н.Я. Избранные работы [Текст]: в 5 т. Т. 5-й. / Н.Я. Марр. – М.; Л., 1935. – 668 с.
Марр 1937: Марр Н.Я. Избранные работы [Текст]: в 5 т. Т. 4-й. / Н.Я. Марр. – Л., 1937. – 328 с.
Николаева 2008: Николаева Т.М. Непарадигматическая лингвистика (История «блуждающих частиц»)
[Текст] / Т.М.Николаева. – М.: Наука, 2008. – 376 с.
Откупщиков 1967: Откупщиков Ю.В. Из истории индоевропейского словообразования [Текст] /
Ю.В.Откупщиков. – Изд-во Ленинградского ун-та, 1967. – 323 с.
Рут 2003: Рут М.Э. Этимологический словарь русского языка для школьников [Текст] / М.Э.Рут. –
Екатеринбург: У-Фактория, 2003. – 432 с.
СРГНП 2003: Словарь русских говоров Низовой Печоры [Текст] / Под ред. Л.А.Ивашко. Т. 1. – СПб.:
Филологический факультет СПбГУ, 2003. – 553 с.
Соболевский А.И. Труды по истории русского языка [Текст]: Т. 2: Статьи и рецензии / Сост.
В.Б.Крысько. – М.: Языки славянских культур, 2006. – 688 с. – (Классики отечественной филологии).
Стрижак О.С. Назви річок Запоріжжя і Херсонщини [Текст] / О.С.Стрижак – Київ: Наукова думка,
1967. – 128 с.
Трубачѐв О.Н. К этимологии некоторых древнейших славянских терминов родства [Текст] /
О.Н.Трубачѐв. // Вопросы языкознания. – 1957. – № 2. – С. 86-95.
Трубачѐв О.Н. Происхождение названий домашних животных в славянских языках [Текст] /
О.Н.Трубачѐв. – М.: Изд-во АН СССР, 1960. – 116 с.
Трубачѐв О.Н. Труды по этимологии. Слово. История. Культура [Текст] / О.Н. Трубачѐв – М.:
Рукописные памятники Древней Руси, 2009. – Т. 4. – 696 с. – (Opera etymologica. Звук и смысл).
Успенский 1996: Успенский Б.А. Избранные труды [Текст]: Т. II. Язык и культура / Б.А. Успенский. –
М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. – 780 с.
Успенский 2009: Успенский Л.В. Почему не иначе? Этимологический словарь школьника [кн. для детей
и подростков] [Текст] / Лев Успенский. – М.: АСТ; Зебра; Владимир: ВКТ, 2009. – 464 с.
Цыганенко 1989: Цыганенко Г.П. Этимологический словарь русского языка: Более 5000 слов – 2-е изд.,
перераб. и доп. [Текст] / Г.П.Цыганенко. – Киев: Радянська школа, 1989. – 511 с.
Черных 1994: Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка [Текст]: в
2-х тт. / П.Я.Черных. – М.: Русский язык, 1994. – Т. I. – 623 c. – T. II. – 560 c.
Чудинов 2009: Чудинов В.А. Тайные знаки древней Руси [Текст] / Валерий Чудинов. – М.: Эксмо:
Алгоритм, 2009. – 512 с. – (Славная Русь).
Шанский, Боброва 1994: Шанский Н.М. Эмологический словарь русского языка [Текст] / Н.М.Шанский,
Т.А.Боброва. – М.: Прозерпина, 1994. – 400 с. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

45
Шустер-Шевц 1986: Шустер-Шевц Х. Древнейший слой славянских соцально-экономических и
общественно-иституциональных терминов и их судьба в серболужицком языке [Текст] / Х.Шустер-Шевц //
Этимология 1984. – М., 1986. – С. 224-239.
ЭСРЯ 1965: Этимологический словарь русского языка [Текст]: Том I. Вып. 2. / Автор-составитель
Н.М.Шанский. – М.: Изд-во Московского ун-та, 1965. – 271 с.
ЭСРЯ 1968: Этимологический словарь русского языка [Текст]: Том I. Вып. 3. / Под руководством и ред.
Н.М.Шанского. – М.: Изд-во Московского университета, 1968. – 284 с.
ЭСРЯ 1973: Этимологический словарь русского языка [Текст]: Том I. Вып. 5. / Под ред. Н.М.Шанского. –
М.: Изд-во Московского университета, 1973. – 304 с.
ЭСРЯ 1982: Этимологический словарь русского языка [Текст]: Том II. Вып. 8. / Под руководством и ред.
Н.М.Шанского. – М.: Изд-во Московского ун-та, 1982. – 471 с.
ЭСРЯ 1999: Этимологический словарь русского языка [Текст]: Вып. 9. / Под ред. А.Ф.Журавлева и
Н.М.Шанского. – М.: Изд-во Московского ун-та, 1999. – 240 с.
ЭССЯ 1978: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд [Текст] /
Под ред. О.Н.Трубачѐва. – Вып. 5. – М.: Наука, 1978. – 232 с.
ЭССЯ 1983: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд [Текст] /
Под ред. О.Н.Трубачѐва. – Вып. 10. – М.: Наука, 1983. – 200 с.
ЭССЯ 1984: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд [Текст] /
Под ред. О.Н.Трубачѐва. – Вып. 11. – М.: Наука, 1984. – 222 с.
ЭССЯ 1987: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд [Текст] /
Под ред. О.Н.Трубачѐва. – Вып. 14. – М.: Наука, 1987. – 271 с.
ЭССЯ 1990: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд [Текст] /
Под ред. О.Н.Трубачѐва. – Вып. 17. – М.: Наука, 1990. – 272 с.

В статье автор продолжает знакомить читателя со своими этимологическими наблюдениями.
Изложение основывается на преодолении консерватизма традиционной этимологии. Используются новые
идеи, касающиеся семантической стороны языка, а также тенденций развития гласных и согласных звуков.
Слово как таковое толкуется как результат предикативного акта, носитель скрытой предикативности.
Ключевые слова: лексическая этимология, звуковые переходы, семантические парадигмы,
предикативная природа слова.

The article provides the reader with the author‟s etymological observations. The story is based on overcoming
the conservatism of traditional etymology. The author makse use of new ideas relating to the organization of the
semantic structure of the language as well as tendencies of the development of vowel and consonant sounds. The word
as such, is understood as the result of a predicative act, as a bearer of implicit predicativity.
Keywords: lexical etymology, sound transitions, semantic paradigms, predicative nature of the word.

Надійшла до редакції 27 серпня 2009 року.

Схожі записи