Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

Наталья Коч — СЕМАНТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ КОНЦЕПТООБРАЗУЮЩИХ НОМИНАЦИЙ В ДИАХРОНИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ (репрезентативность категории «гады» в восточнославянской концептуально-языковой картине мира)

У статті розглядається питання семантичного розвитку концептоутворювальних номінацій категорії
«гади» на матеріалі писемних пам’яток східних слов’ян ХІ – ХVII ст. Широкий діапазон семантичного та
інформаційного поля відповідного концепту відображають його діахронічні репрезентації, пов’язані з
раціональним та ірраціональним мисленням наших предків.
Ключові слова: концептоутворювальні номінації, діахронічна репрезентація, категоризація, концепт,
когнітивні знання, концептуально-мовна картина світу.

Универсальность человеческого мышления основывается на базовом наборе отношений между
элементами действительности, отражаемых в естественных языках. Этот исходный набор представляет
© Коч Н.В., 2010 ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 21

26
способность человека вычленять те или иные отношения, выделять и обобщать объекты и явления окружающей
действительности, классифицировать и на основе синтеза сводить объекты в различные категории.
Категоризация, несомненно, является одним из главных способов придания миру упорядоченного характера.
Вопрос заключается в том, какова роль мышления и языка в систематизации отношений между фактами
реальности?
В когнитивной лингвистике категоризация понимается как «осмысление объектов и явлений
действительности в рамках категорий – обобщенных понятий» [Попова, Стернин 2007: 127]. Сознание человека
осуществляет категоризацию действительности, классифицируя объекты, исходя из определенных принципов,
которые в разные периоды истории развития человечества могли изменяться. Изменения обусловлены
различными факторами: характером освоения реальности, колебаниями на аксиологической шкале культурно-
семантического пространства конкретного общества в контексте конкретного времени, объемом накопленного
опыта, который закрепляется с помощью языковых средств (прежде всего, лексических), и т. п. Категории
формируются путем освоения и анализа действительности, результатом чего является установление общего
понятия, репрезентирующегося словом, которое в процессе историко-лингвистической селекции становится,
как правило, ключевой номинацией концепта. Целью статьи является исследование диахронических
репрезентаций категории «гады» и одноименного концепта, закрепившихся в восточнославянской
концептуально-языковой картине мира в качестве концептообразующих номинаций.
Установление тождеств и различий в конкретных фрагментах действительности приводит к созданию
вербальных классификаций, упорядочивающих отдельные концепты и концептосферу в целом. Дж. Лакофф,
исследуя классификаторы, пришел к выводу, что в каждой культуре специфические сферы опыта определяют
связи в категориальных цепочках понятий, а система классификаторов отражает экспериенциальный, образный
и экологический аспекты мышления [Лакофф 1988: 12-51]. Представители когнитивной лингвистики полагают,
что классификационные категории являются элементами концептосферы и упорядочивают действительность и
язык, так как благодаря этим классификаторам объединяются и дифференцируются и концепты, и их
номинации [Попова, Стернин 2007: 129-130]. Когнитивные классификационные признаки, в отличие от
когнитивных классификаторов Дж. Лакоффа, с точки зрения исследователей, «не обязательно выражены
языковыми единицами и вообще языковыми средствами» [там же]. При этом ученые замечают, что все
классификаторы «остаются обобщающими концептами в концептосфере, лишь будучи представлены в
семантическом пространстве языка (выделено – К. Н.) соответствующими семами» [Попова, Стернин 2007:
130].
C позиции теории лингвистической относительности, категоризация трактуется как следствие особого
членения языком отдельных фрагментов действительности. Так, о нестабильности классификационных
различий мира фауны, запечатленных в различных языковых картинах мира древних и современных немцев,
Л. Вайсгербер писал: «Если сравнить все совокупности слов, то выявляется, что имеют место не отдельные
«смешения значений», но что весь животный мир в средневерхнемецком строился совершенно иначе, чем в
современном немецком языке. Мы не обнаруживаем общего обозначения в средневерхнемецком для животных
вообще, только выделение отдельных их групп: с одной стороны, домашние животные – vihe , с другой –
четыре подразделения диких животных, группирующихся по способу движения: tier (бегающее животное),
vogel (летающее животное), wurm (ползающее животное), visch (плавающее животное). Это четко членящаяся
картина, но она совершенно не совпадает ни с зоологическими классификациями, ни с состоянием ее в
современном немецком языке. Так же, как в отношении современного немецкого языка, мы можем сказать о
средневерхненемецком, что и в нем речь идет об особой языковой картине мира» [Вайсгербер 1962: 311]. В
понятие «ползающего животного» wurm в средневерхненемецком языке входили не только черви (ср. совр. нем.
Wurm «червь»), но и пауки (Spinnen), гусеницы (Raupen), змеи (Schlangen) и даже драконы (Drachen) [там же].
Понятие «червь» в славянской картине мира вошло в семантический объем категории «гады» (ср. червь – одно
из имен-табу змеи в заговорах): повстал голод … хто собэ моглъ достат што ку ядению зэлища травы, албо
мышеs, ужов, гадин, албо иншог яког червечка, называли его счасливым (Бельск.: 230 – ГСБМ VI: 238). На
основании этого, можно предположить, что древним культурам было свойственно оперирование семантически
емкими понятиями и категориями, которые только со временем распадаются на отдельные самостоятельные
структуры, конкретизирующие знания.
Анализируя функционирование и развитие прототипической номинации в диахронии, мы наблюдаем
интересное явление, которое можно определить как переформирование, перегруппировку элементов поля, при
котором периферийные компоненты, изначально не обладающие всем объемом понятия, приобретают статус
точки когнитивной референции. Они становятся ядром и выделяются вместе со своим ближайшим окружением
в самостоятельное поле. Такая возможность возникает по ряду причин, одной из основных причин является
наличие в таком компоненте признаков, присущих смежным семантическим полям. Из основного,
«родительского» поля уходят самые «слабые», удаленные от ядра компоненты, которые имели общее свойство
не как основное, а как факультативное.
Одно из самых объемных семантических полей в общевосточнославянской культуре принадлежало
категории «гады», включавшей в себя внушающих ужас и отвращение живых существ. Центральное ядро поля, Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

27
которое содержит в себе полный набор признаков данной категории, представлено номинацией гад (гадина).
Входящие в поле лексемы змей, змея (подчеркнем, что в диахронии данные слова репрезентировали
различающиеся понятия, которые можно рассматривать как бинарный концепт ЗМЕЙ/ЗМЕЯ), анализируются
нами как понятия, получившие самостоятельный статус доминанты и сформировавшие самостоятельное, очень
сильное смысловое поле, несущее одиозную образную и эмоциональную нагрузку.
В древнерусском языке номинация гад встречается с ХI в. (Срезн. I: 507). Лексема гад (др.-русск. гадъ,
ст.-слав. гадъ, русск. гад, гадина «змея», гадкий (ср. колымск. гад «грязь, мерзость»), укр. гад, гадина, гадюка,
гидкий, гадитися «испытывать отвращение», блр. гад, гадзіна, гадзюка, болг. гад «гад», «хищный зверь»,
«вошь», гбдя «мараю, порчу», диал. «ругаю», сербохорв. га д, словен. g d, g diti «унижать, порицать», чеш. had
«змея», haditi «порицать», слвц. had, польск. gad «гад», gadzina «змея», żadzić się «испытывать отвращение»,
żadny «гадкий, отвратительный», в.-луж. had, н.-луж. gad) относится к праславянскому лексическому фонду:
праслав. *gadъ «отвратительное животное» исконнородственное лит. gлdа «стыд, срам», др.-прусск. gīdаn
«стыд», ср.-в.-нем. guвt «злой», нов.-в.-нем. Kot «грязь, нечистоты» (Фасмер І: 381; Бернекер 1: 289; Мейе MSL:
14, 387; ИЭССРЯ: 175). А. Брюкнер предполагает связь славянского gadъ «змея» с «прорицатель» (ср. гадать)
(Брюкнер KZ: 48, 220) (в олонецких говорах гадом называют предсказателя, того, кто гадает; повсеместно
змеей – ведьму, колдунью).
Диахронические репрезентации концепта ГАД отражают исконную внутреннюю форму, выражающую
ее широкий семантический диапазон «отвратительное животное», и связь с понятиями «стыд», «срам»,
«мерзость», «злость». В славянских языках и их диалектах лексема гад имела ряд прямых и переносных
значений, от конкретных до абстрактных: «ядовитая змея», «гадюка», «мерзкий, плохой человек», «грязь»,
«мерзость» и т. п. В других индоевропейских языках слова с корнем гад- означают «стыд», «позор»,
«нечистоты», «злобный», «скверный» (ИЭССРЯ I: 175). Интересно отметить, что в болгарском языке одно из
значений слова гад – «хищный зверь».
Самые ранние письменные памятники фиксируют номинацию гад (гадина) и ее дериваты в переносном
значении (о человеке): Яко же вражию часть соущю гадъмь осквьрьни сию Бъ\ (Нест. Жит. Феод.: 21); яко
гадину попираему (ФСт: 145а. ХIV в.). Самыми распространенными контекстуальными синонимами номена гад
в древнерусском языке являлись субстантивы аспид, ехидна, змея, ящерка (известные в древнерусской
письменности также с ХI в.), которые с древнейшего времени употребляются в переносном значении «о злом,
лживом человеке». Входит в этот ряд и ядовитый скорпион, и некоторые мифические существа типа василиска,
смока, дракона. Доминирующее положение в этом метафорическом ряду занимает, несомненно, змея как
прототипический член категории «гады».
В языческой и христианской культурах гады относились к нечистым хтоническим существам нижнего
мира: Ласица, мышь, коркодилъ земныи … ящеръ, кроториа – сии нечс7ии вам от всэх гад иже на земли (Лев.
XI: 29 – 30. Библ. Генн. – Срезн. II: 8); Гадный родъ (Пал.: 11. ХIV в.). Негативная универсальность
компонентов значений наименования гад и его дериватов приводит к расширению семантики лексемы, которой
стали называть не только пресмыкающихся, но и других представителей фауны, в основном, непригодных для
еды, «нечистых» – земноводных, некоторых грызунов и хищных млекопитающих, змееподобных рыб
(«змеевых братьев»), червей, гусениц и т. п.: wни вси гадины, яко есть, псы, мыши, ужи … ихъ не ели (Алекс.:
42); Нъ се яко вражию часть соущю гадъмь [о жабе] осквьрьни сию (ЖФП: 52г. ХII в.), в том же «Житии
Феодосия Печерского» гадом называется мышь (т.ж., 53б). Птиц также могли относить к разряду гадов (как
диких, так и домашних): Пруги, лев: ас7. Единоименность sелію, Гадъ птичныхъ различна рода (Бер.: 226). Имя
гады «заслужили» вредные насекомые, представляющие опасность для людей и животных: мухи, комары, вши,
клопы и т.п. (ср. амурск. обобщающее название мошек, комаров, клещей – гнус). Симпатичную стрекозу,
имеющую характерную внешность, украинцы и словаки называют гадячей слугой, поляки – гадовым жалом,
гадовой головой, чехи – гадовым оком (Славянская мифология 1995: 130). Синонимами лексемы гад являлись
наименования нечисть, погань, гнус, щур (ср. пра-щур «предок»!), аспид, ядовитый зверь и др.: на тоs пущи
много звэру ядовитого … и wт них закушени ст7ии умерети ся сподэвают (Зб. 107: 95).
Часто образы гадов использовали в религиозных текстах как аллегорические: ижбы коли не прешиб w
камен ногы твоеи, на ящоркоу и на василиска боудеш настоупал потопчеш лва и змеz (Пс.: 93б. ХVI в.);
Гады дш\ь животенъ (Быт. І: 20 по сп. ХIV в.). Все, что относилось к язычеству, часто сопровождалось
упоминанием о гадстве – мерзости, сраме (ср. ст.-слав. гажда «гадити», гаждение «злохуленье, ганьба,
злореченье, причина, гоненье, каранье, лаянье» – Бер., гажение «хуление» – (Срезн. І: 507): Истрэзьвшеи бо
сz языци гадать (= посрамляютъ) коумирьскоѥ житиѥ (Псалт. толк. ХІІ в. – Срезн. І: 507).
Со временем гадами стали называть, в основном, пресмыкающихся и ползающих животных
(«безножных»), а форма ж. р. гадина стала абсолютным синонимом лексемы змея, которая заняла роль
ключевой номинации соответствующего концепта. В дальнейшем признаки всех других представителей класса
гадов определяются и описываются в сравнении с основным, прототипическим членом категории – змеей: но и ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 21

28
звэрі многы и различны. И змия всz(ч)скыя и въ многообразныя роды питае(т) (ЖВИ: 129а. ХIV – ХV вв.).
При этом устраняются расходящиеся черты для более рельефной демонстрации основного признака
(расходящиеся черты очень важны при составлении научной таксономии). Именно змея стала типичным
перцептивным представителем холоднокровных и остальных животных, имеющих в большей или меньшей
степени свойства гадов.
Возникшие в данном случае противопоставительные отношения между прототипом и одним из видов
класса, к которому относится прототип, можно рассматривать как бинарный концепт (ЗМЕЯ/ДРАКОН,
ЗМЕЯ/АСПИД и т.п.), а сам прототип как начальный «проект», требующий уточнения и расширения. Прототип
находится ближе всего к понятийному ядру концепта, в его микрополе. Все признаки подобного живого
существа, не согласующиеся с его изначально заданной когнитивной программой, то есть повторяющиеся
отклонения, аномалии приводят к созданию качественно нового объекта, который стремится реализовать свои
различия через свое имя (ср. номинации фантастических существ типа василиск, смок). Все многообразие
языковых номинаций связано не только с многообразием именуемых вещей постоянно меняющегося мира, но и
с изменениями в коллективном сознании и бессознательном.
В некоторых текстах негативность образа змеи усиливается с помощью по сути тавтологии, которая
подчеркивает включенность змеи в класс гадов: Офите иже сказаютсz змиѥ славzщеи … имоуще же по
ѥ ству гадьскоу змию. въ хранілэ нэкоѥ мь почитають (КР: 363в. 1284 г.). Интересно переосмысление
лексемы змея под влиянием слова земля, в результате которого образовалась форма змлия (Остр. Ев. 1056 –
1057 гг. – Срезн. I 986) (ср. общеславянское *zmьja «земное пресмыкающееся», «ползающий по земле гад» –
(ЕСУМ ІІ: 269; Шанский ІІ: 6; Фасмер ІІ: 100; Преображенский І: 253).
Эпический образ змея родоплеменной эпохи репрезентирует важную оппозицию свой – чужой (тогда как
библейский образ змея-искусителя – оппозиции грех – праведность, добро – зло, чистый – нечистый). В это
опасное и сложное время змей олицетворяет степных кочевников (ср. образ Тугарина Змея), которые после
своих жестоких набегов оставляли выжженное поле, пустые селения. В песнях и легендах славянские богатыри
всегда побеждают зло в лице змея. По свидетельствам Б. Рыбакова, отголосками таких легенд являются
сохранившиеся в Украине сказания о братьях-кузнецах, которые победили змея и запрягли его в огромный
плуг, пропахавши «Змиевые валы», впредь охранявшие славян от набегов кочевников [Рыбаков 2004: 412].
Древнерусские летописцы рассказывали о летящем змее как предвестнике великих событий: гром бы(с). по
зау(тре)нии. и вси слышаща. и по то(м) къгда(ж) змьи видэша лэтzщь (ЛН: 78. ХІІІ – ХIV вв. ~ 1214 г.);
Бы(с) знамение. за Днэпромъ в Киевскои волости. летzщю по нбс7и до землz. яко кригоу wгненоу и wстасz
по слэдоу его знамение въ wбразэ змья великаго (ЛИ: 116. ~ 1425 г.).
Культ змея имеет прочные языческие корни. Несмотря на то, что христианская религия осуждает
идолопоклонничество этому животному (змииници. соуть иже змию славzще и того хс7а мьняше – КЕ, 254б.
ХІІ в.; Офите … имоуще же по ѥ ству гадьскоу змию. въ хранілэ нэкоѥ мь почитають – КР, 363в. 1284 г.;
аци же соу(т) ѥ гоуптzномъ псиѥ главци и змиіиноглавци и wслиѥ главци … – Хрон. Г. Амарт., 39г. ХІІІ –
ХIV вв.), в сознании восточных славян культ змея остается в разных формах на долгие века (см. труды по
мифологии А. Н. Афанасьева, Д. К. Зеленина, Б. А. Успенского и др.).
Оппозиция верх – низ через образ змея трактуется в языческие и христианские времена неоднозначно:
язычники наделяли змея крыльями, часто огненными (ср. также образ василиска как трансформацию
искажения, в основе которой лежит данная оппозиция), и в то же время соотносили с низом – змей живет в
воде, пещере, норе. Библия в зависимости от места обитания и двигательным функциям определяет место
животного в природной иерархии верх – низ: Сеи законъ есть о скотехъ и о птицахъ и всzкого животного
движущегосz во водахъ и ползающего по земли (Скар. КЛ: 23б). Крайними точками этой иерархии являются
птицы небесные, находящиеся ближе всех существ к Богу, и пресмыкающиеся гады, ползающие на земле и под
землей: погубилs есть господь богъ всzко естество иже было на лици всеz земли … wт птиць небесныхъ
даже и до всехъ гадовъ ползающихъ по земли (Скар. КБ: 18б). Человек, являясь господином животных,
«примеряет» на себя то роль птицы парящей, то гада пресмыкающегося: три речи суть трудные мне ко
познанию … путz орлова по воздуху летzщего, и путz вужа по каменю ползущаго (Скар. ПС: 46).
В текстах Библии говорится о змее после грехопадения как о ползающем существе, так как греховность
тяжела, притягивает к земле и не позволяет подняться в небо: орла ле(тz)ща по воздуху стезz не бzше. змии
ползущь по камен(и) следу не бzше (Парем. (приписка), 67. 1379 г.). Упоминание то о змее летящем, то о змее
ползущем (заметим в связи с вышеприведенным примером: змей в славянской мифологии часто имел вид орла)
отражает амбивалентное отношение к животному как существу небесному, а значит жителю верхнего,
почитаемого мира, и одновременно существу хтоническому, живущему в нижнем мире хаоса. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

29
Переплетение реальных и вымышленных представлений о змее и всех ее «родственниках» сводится, как
мы полагаем, к основному вопросу: первоначально это существо небесное или земное? Современное сознание
«отвечает» однозначно: земное. Однако не будем торопиться с ответом. Неоднозначность представлений о змее
выражается в том, что его связывают со всеми мировыми стихиями: воздухом, землей, огнем и водой. В эпосе
сербов змей является положительным героем, защитником от демонов непогоды. Его святость также велика,
как и святость Бога и святых угодников [Славянская мифология 1995: 197]. Явно и «половое»
противопоставление змей/змея, обусловленное характерными особенностями универсальной оппозиции
мужской/женский в различных культурах (как правило, на небе – змей, на земле – змея). По сведениям
историков, сарматы с их матриархальной ориентацией оставили в славянском устном народном творчестве
сказочный образ воинственной Змеихи (а также женах и сестрах Змея, живших в «Девичьем царстве»),
отражающий ментальность племени, промышляющего набегами на богатые земли. Все эти факты обусловили
разнообразную и многозначную символизацию образа змея (змеи) в индоевропейском культурном
пространстве.
Сам противник Господа, принимающий разные обличия, чаще всего выступает в облике змея: діаволъ,
который тежъ и лвом менуетсѧ , и зміемъ, и скорпіемъ, и аспидом (Каліст. II, 236б). В одном ряду находятся
биологические «родственники»: змей и аспид (вид чрезвычайно ядовитой змеи), насекомое скорпион,
относящееся к разряду гадов и грозный лев. Змеи могут менять свой облик, уподобляясь разным существам:
змиѥ бываше во ина животьна прелагашесz (ПНЧ: 127б. ХIV в.) (ср. способность змея к оборотничеству в
славянской мифологии).
Именно в образе змея заложено основное противостояние Господа и его вечного Противника:
злоначалныи врагъ нашь дыяволъ. възнесъсz паде долоу низъвлачасz. неправы стезz творz. нъ яко змея
вьющисz (ПНЧ: 3а. ХIV в.). Образ библейского змея (змеи) и его ядовитых «собратьев» занял в литературе
религиозного характера особое место: ѥ хидна змия лютэиши в гадэхъ (МПр: 34. ХIV в.); се дахъ вамъ
власть наступати на зьмию и на скорпию и на вьсю силу вражию [ФСт: 160б. ХIV в.]. Грех, который человек
должен побороть, чаще всего имеет змеиный облик: и наоучите(с) w(т)бэгати тэхъ яко же w(т) огнz. и
яко w(т) змия (ФСт: 13г. ХIV в.); Горе грэшная дш7е. часто каѥ шисz. и всегда сгрэшаѥ ши. почто не
бэжиши змьэ. ѥ яже губительство вэси (КТур: 222 об. ХІІ в. сп. ХIV в.); яко w(т) лица змиева, тако
бэжи w(т) грэха (Пч.: 76 об. ХIV в.); гнэваешисz аки змии. вэржаеши аки скоропия (ПрЮр: 261в. ХIV
в.). Все мелкие бесы (искушения) и грешные мысли также имеют образ змея: изгонимоу томоу бэсоу. яко
дыму відzщюсz. или яко змию внегда исходить (КР: 390а. 1284 г.); [святой Федор] оувэдэвъ яко змии
великъ ѥ сть … помысли яко сице змия оубью. и побэжю диявола (ПрЛ: 146б. ХІІІ в.).
Проклятый Богом и изгнанный из райского сада змей-искуситель заслужил нелюбовь к себе и своим
«сородичам» согласно законам христианской морали: проклzть есть ты межи всэми скоты и звэрzты
земными. на персzхъ твоихъ ползать будешъ (Хрон.: 9б). Как проявление абсолютного зла образ змея
трансформируется в антагонистический Богу образ дьявола (который в Библии еще называется зверем), тем
самым стремительно поднимаясь по иерархической лестнице религиозных ценностей: Бо ползаючій по земли
змій, зs вэкwвъ душный нашs непріател діаволъ (Каліст. ІІ: 339б). В этом случае наблюдается интересное
явление, когда любая крайняя когнитивная точка, независимо от знака + или −, находится на вершине иерархии
и занимает значимое место в ментальном пространстве.
В образе жестокого змея книжники показывали конкретных исторических лиц, как правило, противников
христианства. Метафора человек – змей является базовой для всей индоевропейской культуры. Имея языческие
корни, она приобретает свое смысловое развитие в средневековой религиозной концептосфере. Как змея
поедает в гнезде всех птенцов, так и жестокий Антиох Епифан, известный гонениями на иудеев и ставший
прообразом Антихриста, убивает детей: … лютому зьмию антіоху добрыя дэти закалающю. добрая мт7и не
оуступаше (ГБ: 137в. ХIV в.).
Лесть, лукавство и хитрость изначально связаны с библейским образом змея-искусителя: льстью
змииною (ПрЛ: 123а. ХІІІ в.); [избавь от] многоплэньныхъ сэтии змиинъ (СбЯр: 175 – 175 об. ХІІІ в.).
Хитрость часто приобретает форму змеиного лукавства: Лютыа же и лукавыя во змиа приложи, хищникы ж
въ волкы (Хрон. Г. Амарт., 57. ХI в.). Однако амбивалентность представлений о змее выражается в отнесении
этого животного к мудрым существам: Іwанъ бг7ословъ смэшаяи змииномдр(с)ть с голоубинымъ цэломъ ни
моудрости възврати(ть) на лоукавьство … (Пч., 6 об. ХIV в.). Скорее всего, мудрость, в данном случае, – это
вторичное звено в ассоциативном ряду понятий «хитрость», «умудренность опытом». Двойственное отношение
к змее (свойственное многим мировым культурам) отражается в письменных источниках и прочно закрепляется
в сознании древнего человека: і змия бэ мудрэиши всэхъ звэрии. мнwгими луками тогw дэлz на ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 21

30
ползаниѥ осужена бы(с) (МПр, 34. ХIV в.); Зьмия же бэ мд7рииши всэхъ звэрии сущи по всеи земьли (Пал.,
34а. 1406 г.).
Награждая змею эпитетом мудрая, человек рассматривает это определение как синоним адъективу
хитрая. Именно хитрым называется змей в Библии: Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал
Господь Бог (Быт. 3, 1). Связь хитрый → мудрый со временем становится традиционной – даже пастыри
должны иметь мудрость змеи: Се азь посылаю васъ яко овцэ посредэ волковь будэте мудри, яко змiа (ПЄ,
49 зв. – 50. 1556 – 1561 гг.). Одна из основных причин амбивалентного отношения человека к змее кроется в
давних языческих корнях представлений о мире фауны. По словам М. Фуко, «история какого-то живого
существа – это само существо, взятое внутри всей семантической сети, которая связывала его с миром» [Фуко
1977: 189].
Закономерно, что змея входит в систему бинарных противопоставлений, характерных для большинства
библейских персонажей: ѥ вга бо змию пріяла бэ въ съвэтъ. а сі змиѥ ва оубичю породи х(с)а (ПрЛ, 8а. ХІІІ
в.); заблоужьшеѥ овьчz възвести. и оуязвеноѥ w(т) змия исцэлити (Уст, 222 об. ХІІ/ХІІІ вв.); і веде мz
wлень други(z). в7 дн7и. і стрэте мz змеі (СбПаис, 164 – 164 об. ХIV/ХV вв.) (см также пример выше:
змииномудрость – голубиное тело).
Фразеологическая система современных восточнославянских языков репрезентирует как языческое, так
и христианское представление славян о змее, хотя религиозный оттенок отражен разве что в выражении змей-
искуситель. Профессор В. И. Кононенко, исследуя национальную специфику символизации, отмечает, что
слово змій лишь частично сохранило в украинском народном сознании свою библейскую символику
[Кононенко 1996: 159 – 161]. Библейская традиция негативного отношения к змею-искусителю и другим
представителям гадов усиливает отрицательную коннотацию соответствующих номинаций, которые в
современных восточнославянских языках становятся бранными. Номинация гадина (гад) функционирует в
устойчивых выражениях как абсолютный синоним лексемы змея (змей): белор. змей (гад) падкалодны, гадзіна
(гадзюка, змяя) падкалодная (русск. змея подколодная), гад паласаты, гад паўзучы (гадзіна паўзучая), гад
печаны, зяллны змей (укр. зелений змій, русск. до зеленого змия), гадаваць(грэць) змяю на сваіх грудзях (русск.
отогревать змею на груди, укр. пригріти змію (гадюку, гадину) за пазухою (на грудях), русск. извиваться змеей
[СФБМ І: 275 – 277, 502, 503; Молотков: 171; СФСУМ: 225] (последние фраземы, несомненно, связаны с
телесным опытом человека).
Вопросы номинирования категорий и концептов связаны с проблемой семантического объема и глубины
номинируемых явлений. Содержание отдельной единицы сознания настолько многогранно и многоаспектно,
что в начале когнитивно-лингвистического анализа даже трудно себе представить степень разветвленности
имплицитных и эксплицитных отношений смыслового поля как конкретного ментального образования в целом,
так и его основного репрезентанта в частности. Внутреннее шкалирование категорий объектов природы,
связанное с признанием теории прототипов, которую все-таки лучше всего назвать гипотезой прототипов,
помогает обозначить основные, ключевые номинации концептосфер в диахронии и синхронии и определить их
когнитивный статус. Диахронические репрезентации категорий и концептов показывают всю глубину и широту
смыслового поля концептуально-языковой картины мира восточных славян донационального периода развития
их языков. Перспективность изучения динамичных процессов формирования универсальных и специфичных
культурных категорий определяется их значимостью для исследований в области сравнительно-исторического
языкознания и когнитивной лингвистики.

Литература
Вайсгербер 1962: Вайсгербер, Л. О силах немецкого языка [Текст] / Л. Вайсгербер // Звегинцев В.А.
Очерки по общему языкознанию. – М.: Изд-во МГУ, 1962. – 382 с. – 12500 экз.
Кононенко 1996: Кононенко, В. Символи української мови [Текст] / В. Кононенко. – Івано-Франківськ:
Вид-во «ПЛАЙ», 1996. – 272 с. – Бібліогр.: с. 266 – 269. – 1000 пр. – ISBN: 5-7763-4293-7.
Лакофф 1988: Лакофф, Дж. Мышление в зеркале классификаторов [Текст] / Дж. Лакофф. // Новое в
зарубежной лингвистике. – Вып. ХХХІІІ. Когнитивные аспекты языка: Пер. с англ. / Сост., ред. и вступ. статья
В. В. Петрова и В.И. Герасимова – М.: Прогресс, 1988. – 320 с. – С. 12 – 51. – Библ.: с. 51. – 5650 экз.
Попова, Стернин 2007: Попова, З.Д., Стернин, И.А. Когнитивная лингвистика [Текст] / З. Д. Попова – М.:
АСТ: Восток – Запад, 2007. – 314 с. – Библ.: с. 304 – 311. – 3000 экз. – ISBN: 978-5-17-045103-6; 978-5-478-
00346-3.
Славянская мифология 1995: Славянская мифология: Энциклопедический словарь [Текст] / Под
ред. Петрухина В. Я. и др. – М.: Эллис Лак, 1995. – 416 с. – 30000 экз. – ISBN: 5-7195-0057-Х.
Рыбаков 2004: Рыбаков, Б.А. Рождение Руси [Текст] / Б. А. Рыбаков – М.: АиФ Принт, 2003. – 447 с. –
Библ.: с. 443 – 444. – 5000 экз. – ISBN: 5-94736-0381.
Фуко 1977: Фуко, М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук [Текст] / М. Фуко. – СПб: А-cad,
АОЗТ «Талисман» по: – М.: Прогресс, 1977. – 487 с. – 10000 экз. – ISBN: 5-85962-021-7.
Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

31
Список сокращений источников
Алекс. — Александрия н. ХVII в. Рукопись ГПБ. F. ХVII. 5 лл. 1 – 45б.
Бер. – Лексикон словеноросский и имен толкование П. Берынды. – Киев, 1627.
Бернекер – Berneker E. Slavisches etymologisches Wцrterbuch. – Heidelberg, 1908 – 1913.
Библ. Генн. – Библия Геннадиевская 1499 г. – Рук. ГИМ, Син. собр., № 1.
Брюкнер – Brьckner A. Słownik etymologiczny języka polskiego. – Krakow, 1957.
ГБ – Григория Богослова 16 слов с толкованиями Никиты Ираклийского, ХIV в., ГИМ, Син., № 954,
213 л.
ГСБМ – Исторический словарь белорусского языка. – Dып. 1 – 28, Минск: Наука и техника, 1983 – 2007.
ЖВИ – Житие Варлаама и Иосафа. – Рукопись ГПБ, Софийск. собр., № 1365, 255 л.
ЖФП – Житие Феодосия, игумена Печерского. – Сб. ХІІ в.московского Успенского собора (ЧОИДР,
1899, кн. 2, отд. 2), C. 40 – 96.
Зб. 107 –Сборник поучительных новелл религиозного содержания сер. XVII в. Рукопись ЦБ АН Литвы,
RKF — 107.
Зб. 752 – Сборник житий святых второй половины XVII в. Рукопись ГИМ, Сб. Синод. 752.
ЕСУМ – Етимологічний словник української мови: в 7 т. – К.: Наук. думка, 1983.
ИЭССРЯ – Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: в 2 т. – М.:
Русский язык – Медиа, 2007.
Каліст. – Евангеліе учителное, албо казаня на кождую неделю и свята урочистыи презъ святого отца
нашего Калиста (Ey e, 1616).
КЕ – Древнеславянская кормчая XIV в. / Труд Бушевича В. Н. – СПб., 1906. –Т. 1.
КР – Кормчая Рязанская 1284 г., ГПБ, F. п. І, І, 402 л.
КТур. -– Слова Кирилла Туровского из сборников ХIV в., Сб. л. 235 об. – 244.
ЛИ – Летопись Ипатьевская, южнорусский летописный свод к. ХІІІ в., сп. ок. 1425 г. Изд.: ПСРЛ. т. 2,
изд. 2. – СПб, 1908.
ЛЛ – Летопись Лаврентьевская, владимирский летописный свод 1305 г., по сп. 1377 г. Изд.: ПСРЛ, т. 1. –
Л., 1926 – 1927.
ЛН – Летопись Никоновская – ПСРЛ, т. ІХ – ХІІІ. – СПб, 1862 – 1904. Воспр. изд. – М., 1965.
Молотков – Фразеологический словарь русского языка / под ред. Молоткова А.И. – М.: Русский язык,
1986.
МПр – Мерило праведное, ХIV в. ГБЛ, Тр.-Серг., № 15, 348 л.
Нест. Жит. Феод. – Житие Феодосия, игумена Печерского. – Усп. сб., 1899.
Пал. ХIV – Палея. Рукоп. ГПБ, собр. Петерб. дух. акад., А, № 1/119.
Парем. – Паремейник, 1271 г., ГПБ, Q. п. I, 13: проложное житие Бориса и Глеба.
Поуч. Ил. – Слово о законе и благодати митр. Илариона. – Рукоп. ГИМ, № 509, л. 159 – 170.
ПрЛ – Пролог Лобковский 1262 г. – Рукоп. ГИМ, собр. Хлудова, № 187.
ПНЧ – Пандекты Никона Черногорца, ХIV в. ГИМ, Чуд., № 16, 207 л.
Пс. XVII — Псалтырь XVII ст. Рукопись РГБ, № 1017.
Пч. – Пчела, ХIV – ХV вв., ЦГАДА, ф. 181, № 370.
ПрЮр – Юрьевский пролог. – Рукоп. ЦГАДА, ф. 381, № 153.
Преображенский – Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. – М.: Гос. изд-во
иностр. и национ. словарей, 1958. – 1284 с.
Скар. – «Библия русская», издание Ф. Скорины 1516 – 1519 гг.
Срезн. – Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусск. языка. Изд. 2. – М., 1958.
СбПаис – Паисиевский сборник. – Рукоп. ГПБ, собр. Кир.-Бел., № 4/1081.
СбЧуд – Сборник ХIV в. – Рукопись ГИМ, Чудов. собр., № 20.
СбЯр – Сборник молитв, вт. пол. ХIII в., Ярославский областной музей, № 15481, 1; 226 л.
Фасмер – Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. – М.: Астрель, 2004.
ФСт – Огласительные поучения Феодора Студита, ХIV в., ГБЛ, МДА, ф. 172(1), № 52. 230 л.
Хрон. – Русский хронограф редакции 1512 г. ПСРЛ, т. 22, ч. . – СПб, 1911.
Хрон. Г. Амарт. – Истрин В.М. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском переводе, т. .
Текст изд. ОРЯС РАН. – Пг., 1920 (ГБЛ, Фунд., № 100, 273 л.).
Шанский – Этимологический словарь русского языка / Сост. Н. Шанский. Т. І – ІІ. – М.: Изд-во МГУ,
1965 – 1982.

В статье рассматривается вопрос семантического развития концептообразующих номинаций
категории «гады» на материале письменных памятников восточных славян ХІ – ХVII вв. Широкий диапазон
семантического и информационного поля соответствующего категории концепта отражают его
диахронические репрезентации, связанные с рациональным и иррациональным мышлением наших предков. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 21

32
Ключевые слова: концептообразующие номинации, диахроническая репрезентация, категоризация,
концепт, когнитивные знания, концептуально-языковая картина мира.

The article deals with semantic development of concept-forming nominations of the category “reptiles” on the
material of the Eastern Slavs’ written records of the XI – XVII cc. A wide range of semantic and informational field of
the relevant concept category reflects its diachronic representations, connected with our ancestors’ rational and
irrational thinking.
Keywords: concept-forming nominations, diachronic representation, categorization, concept, cognitive
knowledge, conceptual-language picture of the world.

Надійшла до редакції 22 січня 2010 року.

Категорія: Лінгвістичні студії: Збірник наукових праць.

Літературне місто - Онлайн-бібліотека української літератури. Освітній онлайн-ресурс.