Персонифицированный повествователь в этих произведениях приходил на смену безличному и всеведующему демиургу, кото­рому принадлежала верховная роль в соцреалистическом эпосе. Вообще-то такой тип повествователя (герой-наблюдатель) хоро­шо известен по популярнейшим произведениям (в их числе и тур­геневские «Записки охотника», и рассказы о Шерлоке Холмсе А. Конан-Дойля, и большинство новелл в «Конармии» И. Бабеля). Функция этого субъекта речи традиционно такова. С одной сто­роны, он сохраняет определенную дистанцию от сюжета и от судьбы центрального персонажа и тем самым придает им эпи­ческую объективированность. Да и самим фактом собственного присутствия в художественном мире рядом с главными участни­ками конфликта, личным свидетельством он вызывает довери­тельное отношение к правде художественного изображения. Но с другой стороны, герой-наблюдатель оказывается той субъективи­рующей «призмой», сквозь которую читателю предлагалось смот­реть на мир.

В повестях Айтматова и Нилина максимально реализуется се­мантический потенциал этой повествовательной формы. Во-пер­вых, герой-наблюдатель выступает здесь в двух возрастных ипо­стасях: когда он еще совсем молод и спустя немало лет, в зрелом возрасте. Такой «сдвоенный» исторический взгляд героя-рассказ­чика сочетает в себе достоверность непосредственного наблюде­ния, эмоциональность реакции и аналитичность опыта. Незамут­ненный и острый взгляд детства есть гарантия искренности, а

Пересекаясь, оба луча зрения героя-рассказчика сосредото­чиваются на Другом, интерес рассказчика обращен на Другого, и взгляд этот исполнен искреннего сочувствия. И это — главное в семантике избранной в «Жестокости» и «Джамиле» формы по­вествования. Лирический пафос этих повестей — это пафос со­чувствия Другому — тому, кто ведет неравную борьбу со злом.

Центральным конфликтом в этих повестях становится нрав­ственное столкновение между живой жизнью и мертвыми догма­ми, между правдой и ложью. Причем в каждой из повестей конф­ликт этот предельно обострен тем, что за мертвой догмой и ло­жью стоят мощнейшие силы, которые обладали в общественном сознании непререкаемым авторитетом.

Так, в «Джамиле» (1958) Ч. Айтматова главные герои — Джа­миля, замужняя женщина, и приблудный, безродный Данияр, полюбившие друг друга, — идут против мертвой догмы, которая подкреплена авторитетом народа, освящена вековой традицией. К тому же конфликт усилен тем, что Джамиля совершает свой поступок, в то время как ее муж, Садык, воюет на фронте. Про­тивовесом всем этим нормам, законам, запретам становится вы­сокое и чистое чувство любви — в сущности, это стремление че­ловека стать личностью через самоосуществление в любви. И вер­ховным судьей в этом противостоянии двух возлюбленных веко­вым законам рода оказывается герой-наблюдатель — подросток, маленький шурин — «кичине бала».

Кроме того что за повествованием от лица героя-наблюдателя стоит традиционно присущая такому дискурсу правда непосред­ственных наблюдений (эффект присутствия), в «Джамиле»^ сами эти наблюдения «кичине бала» по-детски чутки, наполнены эмо­циональной впечатлительностью. Мальчик буквально резонирует душою на то, что происходит с другими. Вот он смотрит, как Дюйшен тащит огромный мешок с зерном: «Оцепенев от ужаса, я всем своим существом ощущал тяжесть его груза и нестерпимую боль в его раненой ноге. Вот опять его качнуло, он мотнул голо­вой, и в глазах у меня все закачалось, потемнело, земля поплыла из-под ног». Обостренная эмоциональная чуткость подростка-по- вествователя становится мотивировкой возникающего в психоло­гическом сюжете повести параллелизма — между чувствами Джа­мили и чувствами мальчика. То, что чувствует и высказывает в своей исповеди мальчик, сродни тому, что чувствует, но не выс­казывает Джамиля. Так, в кульминационном моменте — когда Джамиля и мальчик впервые, очарованные, слушают пение Да- нияра, происходят два открытия: в Джамиле зарождается чувство любви к Данияру, а мальчик впервые чувствует в себе рождение

Г. Гачев в своем обстоятельном исследовании повести «Джами­ля», помимо всего прочего, раскрыл глубокий смысл, который ма­териализовался в параллельности двух психологических сюжетов:

«Таким образом, повествование в «Джамиле» состоит из сюжета в сюжете: драматическая история любви Данияра и Джамили (событий­ный сюжет) есть материал, исследование которого осуществляет другой сюжет — не менее драматический, но качественно иной природы: это история сознания — его рождение у подростка и его хождение по мукам через вопросы, сомнения, недоумения и т.п. Мы видим, как он сначала живет не задумываясь; потом, видя отличие поведения Джамили и Да­нияра от принятого в аиле, начинает удивляться, задумываться. Перед ним два разнородных состояния мира, и он начинает их сравнивать, просвечивать одно другим. Он к ним заходит то с одной стороны, то с другой; в этом процессе вырастают, совершенствуются формы мышле­ния, высказывания. И в конце он уже приходит к самосознанию: пони­мает, что он такое сам, каково его предназначение в жизни»¹.

Молодой Айтматов довольно часто пользовался приемом по­вествования от лица героя-наблюдателя (журналист в повести «То­полек мой в красной косынке», художник в «Первом учителе»). Но нигде (и никогда позже) у него эта форма не была так плотно семантически нагружена, как в повести «Джамиля».

В повести П. Нилина «Жестокость» (1956) повествование так­же идет от лица героя-наблюдателя, выступающего в двух исто­рических ипостасях — в облике паренька-комсомольца из ран­них 1920-х годов и в облике много повидавшего человека, совре­менника своих читателей, людей второй половины 1950-х годов. Причем повествование идет от лица умудренного жизнью героя — он ведет рассказ в доверительном тоне, прямо адресуясь к чита­телям, а внутри его рассказа располагается зона восприятия па­ренька из 1920-х. И рассказчик не забывает напоминать об исто­рической дистанции между временем событий и временем повест­вования:

Не хочу также сгущать краски, изображая его, чтобы никто не подумал, будто я стремлюсь теперь, по прошествии многих лет, свести с ним давние счеты. Нет, я хотел бы в меру своих способ­ностей все изобразить точно так, как было на самом деле;

¹ Гачев Г. Любовь, человек, эпоха: Рассуждение о повести «Джамиля» Чинги­за Айтматова. — М., 1966. — С. 84, 85.

И до сих пор мне непонятно, как мог он, не возмущаясь, тер­петь наше такое откровенное к нему отношение;

Ни нам, ни Ваське Царицыну, ни, может быть, даже заезжему этому лектору не дано было тогда вообразить, через какие еще неслыханные трудности и страдания должен был пройти весь наш народ раньше, чем в историческом далеке забрезжут огни комму­низма.

Отношения же между героем-наблюдателем и главным геро­ем, Венькой Малышевым, на первый взгляд, повторяют привыч­ную схему детективного жанра: опытный детектив и его молодой помощник, — последнему обычно принадлежит роль некоего «мальчика для битья», на фоне его наивных суждений и стандарт­ных решений выгодно смотрится неординарность действий глав­ного героя. Но в повести Нилина диалог этих двух героев менее всего вертится вокруг детективного сюжета — поимки и побега бандита Лазаря Баукина, выслеживания «императора всея тайги Кости Воронцова» и разгрома его банды. Ибо детективному сюже­ту и материализованному в нем социально-политическому конф­ликту принадлежит второстепенная роль, точнее — роль повода для разворачивания основного конфликта. А первостепенную роль в «Жестокости» (как и в айтматовской «Джамиле») играет конф­ликт нравственно-психологический, ибо главным врагом, с ко­торым вступает в борьбу Венька Малышев, оказывается ложь, цинизм и бесчеловечность. И в повести Нилина, так же, как в «Джамиле», конфликт этот приобретает особый драматизм из-за того, что ложь, цинизм и бесчеловечность утверждаются от име­ни авторитетнейшей для героев инстанции — от имени советской власти и якобы во имя советской власти.

Спор идет о том: важны ли моральные нормы для коммунис­тов или нет? Совместима ли революционная принципиальность с жалостью? Можно ли «в политических интересах сурово наказать одного, чтобы на этом примере научить тысячи»? Можно ли ради утверждения авторитета советской власти ловчить и обманывать? По существу, это полемика об идеалах революции, о том, на каких основах должно строиться социалистическое общество.

Эти споры, отнесенные автором в самые первые послеоктябрь­ские годы, когда только рождалась советская власть, имели ко­лоссальное значение в пору, когда начиналась «оттепель». Тогда подобная постановка вопросов уже была вызовом той особой, со­ветской морали, которая окостенела в формулах «Если надо со­лгать — солги, если надо убить — убей!», «Если враг не сдается, его уничтожают», «Жалость унижает человека», «И тот, кто се­годня поет не с нами, тот против нас!» и т. п. И для очень многих эти формулы оставались непререкаемыми.

И эти резоны западают в душу молодого помощника. В своих самооценках он признает первенство Веньки: «…Мы прочитали с ним одни и те же книги. И опыт жизни наш и возраст были почти одинаковы. Но все-таки я считал его старше себя, умнее, опытнее и, главное, принципиальнее». А настоящие, серьезные столкно­вения у Малышева происходят с корреспондентом губернской газеты Узелковым и с начальником угрозыска. В каждом из них автор персонифицировал действительно самые опасные и могу­щественные тенденции, набравшие силу в советское время: Узел­ков — это демагогия, козырянье марксистской фразой, а началь­ник — это советская бюрократия, для которой главное — созда­вать видимость благополучия и успеха. Герой-рассказчик оказыва­ется в роли соглядатая, но это соглядатай не безразличный, он активно рефлектирует на все перипетии споров, пропуская через себя аргументы противоположных сторон. Все, что высказывает Венька в полемике то с Узелковым, то с Иосифом Голубчиком, а то и с самим начальником (нередко оформляя мысль в афористи­ческой фразе — «А я верю слезам», «Я считаю, врать — это значит всегда чего-то бояться…»), откладывается в душе героя-наблю- дателя и, накапливаясь, формирует его собственную нравствен­ную позицию. Поэтому его душу потрясает самоубийство Малы­шева, который после ареста Лазаря Баукина, что помог аресто­вать «императора всея тайги», не смог согласиться с обманом даже во имя «высшей политики». Герой-рассказчик не только воспринимает эту смерть как форму отчаянного и бескомпро­миссного протеста против попрания идеалов, в которые Венька и он истово верили, он не только разделяет те нравственные императивы, которым следовал Венька, — и главный из них: «Мы за все в ответе, что есть и было при нас», но и, обогащен­ный последующим опытом, видит неполноту нравственной док­трины своего старшего друга и развивает ее: «Нет, неверно. Мы

И однако же благородные декларации, судя по всему, мир не изменили: сюжет воспоминаний героя-наблюдателя трагичен — он завершается сценой похорон Веньки Малышева, итоговые слова рассказчика звучат печально и горько, ибо Узелковы и начальни­ки торжествуют:

После этого прошло много лет. Я многое забыл из того далеко­го времени, о котором шла здесь речь.

Я забыл, наверное, даже некоторые важные подробности.

Но запомнилось мне особенно крепко, как на кладбище ды­шали нам в затылки любопытные горожане — обыватели уездного города, где мы были первыми комсомольцами, и как бодро шел после похорон Узелков рядом с нашим начальником.

Каждый раз, вспоминая это, я испытываю заново все ощуще­ния того ненастного, печального дня. И чувство скорби, гнева и сожаления до сих пор не ослабевает во мне.

Почему же не восторжествовали благородные нравственные императивы Веньки Малышева и его единомышленников? На этот неотвязный вопрос можно искать ответы в самых разных — поли­тических, социальных, экономических — плоскостях. Но в искус­стве прямые ответы — не самый авторитетный способ убеждения, эстетически более убедительны художественные аргументы: сти­левая окраска, интонационный строй — в них порой «выговари­вается» то, что не поддается логическому постижению.

Резюмируя наблюдения над субъектной организацией повество­вания в повести Нилина, надо отметить, что стилевая окраска речи повествователя и его любимых героев не просто непосред­ственна, не просто доверительна — она простодушна и даже не­сколько наивна. Когда герой-наблюдатель отмечает, что в веньки- ных глазах и сейчас «еще светится детство», когда Венька при­знается: «Я, например, во все чудеса верю», а позже добавляет: «Я доверчивый очень», то это все, вместе взятое, согласуется и с тем, как Венька и его «хронолог» воспринимают идеи революции. Вот одно из характерных признаний героя-рассказчика:

Это может кому-нибудь показаться странным, но я помню: после каждого комсомольского собрания, где лекторы говорили о социализме, нас с Венькой стала охватывать тревога. Нам каза­лось, что при социализме мы, чего доброго, окажемся самыми отсталыми. Ну, что мы действительно будем делать? Мы даже обык­новенную школу не закончили. А при социализме все будут куль­турными. Все должны быть культурными.

Подобных наивных, даже несколько инфантильно звучащих признаний, по-школьному затверженных революционных формул,