Как только вышли книжки «Нового мира» (1956. — № 8—10) с романом «Не хлебом единым», в его поддержку выступили мно­гие авторитетные писатели. «Книга Дудинцева — это беспощадная правда, которая единственно нужна народу в трудном деле стро­ительства нового общества», — говорил К. Паустовский на об­суждении романа в Московском отделении Союза писателей СССР¹. Высокую оценку роману дали В. Овечкин, С. Михалков, В. Кетлинская, Н. Атаров и К. Симонов (будучи в ту пору главным редактором «Нового мира», он многое сделал для выхода романа в свет).

Но ровно через месяц на страницах той же «Литературной га­зеты», где печатались похвальные отзывы, появляется статья, в которой Дудинцева обвиняют в том, что в своем романе он «дале­ко не везде удержался на реалистических позициях», что отрица­тельные герои «приобрели несвойственные им черты массовид- ности», что судьбу главного героя, изобретателя-одиночки Ло- паткина, «никак нельзя назвать типичной судьбой “маленького человека”», что «художественно неубедительно» показан «мощ­ный социальный коллектив»². Это был сигнал к атаке.

На Дудинцева и его роман пошли широким фронтом. С осужде­нием романа «Не хлебом единым» выступили маститые теоретики соцреализма Н. Шамота, А.Дымшиц, М.Храпченко. Его не обо­шли критикой ни на одном из республиканских собраний писате­лей, проходивших в январе—марте 1957 года. И даже на состояв­шемся в марте 1957 года очередном пленуме Московской писа­тельской организации, вопреки тому, что здесь же говорилось в октябре, роман Дудинцева был отнесен к числу тех произведе­ний, «авторы которых не нашли своей правильной позиции, не учли обобщающей силы искусства, не сумели с реалистической полнотой решить поставленные перед собой идейно-творческие задачи»³. (Примечательная подробность: здесь же, на пленуме, Кон­стантин Симонов тоже согласился, что «жизнь в романе изобра­жена однобоко» и отмежевался от своего «выдвиженца».)

Все критические суждения по адресу романа «Не хлебом еди­ным» мало чем отличались друг от друга, но звучали они все бо­лее обвинительно и грозно. Точку в полемике поставил сам пер­вый секретарь ЦК КПСС: «В книжке Дудинцева есть и правиль­

¹ Обсуждаем новые книги //Лит. газета. — 1956. — 27 октября.

³ Платонов Б. Реальные герои и литературные схемы //Лит. газета. — 1956. — 24 ноября.

^? Лит. газета. — 1957. — 19 марта.

Роман Дудинцева нельзя отнести к разряду литературных ше­девров, но он стал «знаковым» явлением в истории культуры и в этом качестве представляет несомненный интерес².

На первый взгляд «Не хлебом единым» обладает всеми атрибу­тами «производственного романа»: есть здесь и герой-новатор, и борьба за совершенствование социалистического производства, и сюжет противостояния «консерватору». Эту связь произведения с традицией производственного жанра отмечают многие исследо­ватели. Однако роман не только вступал в контакт с традицией, но и во многом спорил с ней.

Если художественное пространство производственного романа соцреализма заполняли обычно рабочие бараки, балки, палатки («Время, вперед!», «Соть», «День второй» и т.д.), то В.Дудинцев представляет в «Не хлебом единым» модель типичного «соцгоро- да». Все здесь, по каким-то неписаным законам, разграничено, социально разведено: есть в Музге улица Восточная, усеянная домиками-землянками и «похожая больше на ковыльный пустырь», а есть и своя центральная улица — конечно же, называется она «проспект Сталина», где в каменных, «с большим числом окон» домах проживает «командный состав комбината», причем дом директора Дроздова «весь был занят одним хозяином и обе его квартиры были соединены в одну». Особое социальное положение Дроздовых подчеркнуто и посредством введения мотива чуда. Этот мотив всегда присутствовал в структуре «производственного ро­мана», но он традиционно был связан с монументальным обра­зом гиганта-завода, с трудовым энтузиазмом масс, рекордными производственными свершениями. В романе Дудинцева образ чуда возникает в непроизводственном, бытовом контексте и, в сущно­сти, пародируется автором: чудом для полуголодных музгинских ребятишек — поколения первых послевоенных лет — становятся апельсиновые корки, брошенные в снег Дроздовыми.

В принципе, структура романа Дудинцева, подобно канони­ческим «производственным романам», проанализированным в классической монографии К. Кларк, ориентирована на эпосные

¹ Хрущев Н. С. За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа //Лит. газета. — 1957. — 28 августа.

1. Столкновение героя с антагонистом (в роли антагонистов выступают: директор завода Дроздов, технолог Урюпин, акаде­мик Авдиев) и временное поражение героя;
2. Встреча с «дарителем» и «помощниками» (Сьяновы, Валенти­на Павловна, Араховский, Бусько, Надя, «секретарша» министра);
3. Новая «битва» и «промежуточная» победа героя, являющаяся своего рода предпосылкой к новому «наступлению».

Сюжетные круги, в свою очередь, «сцепляются» функцией «перемещения» героя-искателя из одного художественного про­странства в другое. Но сказочный мотив хождений, которым орга­низуется традиционный, производственный сюжет, позволяет Дудинцеву представить в романе широкую панораму обществен­ной жизни, проследить динамику социальных отношений. Такая сюжетная организация задает особый масштаб охвата событий, демонстрируя срезы разных социальных «уровней»: провинция — областной центр—столица. Во всех трех художественных простран­ствах господствует бюрократия и торжествуют показное благопо­лучие и социальная несправедливость. На этом фоне история мно­голетних бесплодных хождений изобретателя Лопаткина по бес­конечным кругам бюрократического ада воспринимается вполне естественной и даже закономерной.

Но если в сказке решающая битва знаменует окончательную и безоговорочную победу добра над злом, то в романе «Не хлебом единым» Лопаткин фактически терпит поражение: на него заве­дено «дело» по обвинению в «разглашении государственной тай­ны» (типично советское, идеологическое обвинение), и решени­ем суда он осужден на восемь лет заключения в исправительно- трудовом лагере. Дудинцев принципиально отходит от сказочной сюжетной схемы и тем самым нарушает один из главных канонов соцреализма — благополучное разрешение конфликта. А счастли­вая развязка (скорое освобождение Лопаткина благодаря усилиям бескорыстных «помощников» и строительство Галицким первой машины, затем одобренной министром и запущенной в серийное производство) выглядит неестественной, алогичной и нарушает художественную целостность произведения¹. Сама семантика ска­зочного финала: упорядочение мира — вступает в явное противо­

Система характеров в романе В.Дудинцева «Не хлебом еди­ным» также аналогична выделенной В. Я. Проппом системе пер­сонажей волшебной сказки. Здесь, как отмечалось выше, есть «ге­рой-искатель» — Лопаткин, «антагонист» — Дроздов, «Змей Го- рыныч» — Авдиев, «заколдованная царевна» — Надя, волшебные «дарители» — Араховский и Бусько, «помощники» героя — Сья- новы, учительница Валентина Павловна, Крехов, Галицкий и Бадьин, «ложный герой» — Бусько. Подобная система характеров существовала и в канонических «производственных романах» соц­реализма. Но канонические персонажи «производственного рома­на» соцреализма у Дудинцева трансформируются, обновляясь в контексте живой современности. Так, в образе Дроздова писатель показал, как «командир производства», некогда легендарный ге­рой первых пятилеток, переродился в номенклатурное лицо. Чу- дак-одиночка, который в классическом производственном рома­не становился либо врагом, вредителем, либо объектом «пере­ковки», предстает у Дудинцева самоценной личностью, впрочем, смоделированной в полном соответствии с соцреалистическими критериями: самоотверженно отстаивает свою личную идею об­щественного блага. Трудовой коллектив, который всегда был в «производственном романе» носителем высшей правды и спра­ведливости, перестал быть реальной социальной силой, обнару­жив свою инертность, забитость, покорность воле начальства. Эти качественные изменения привели к тому, что фактически смес­тились канонические полюса конфликта производственного ро­мана: борьба коллектива, возглавляемого «командиром производ­ства», за общие интересы против «одиночки», не понимающего общего блага и действующего вопреки идеям прогресса, сменяет­ся в романе «Не хлебом единым» принципиально новым столкно­вением между «одиночкой», душой болеющего за страну, и «но­менклатурой», отстаивающей личные интересы и озабоченной сохранением собственного положения.

С другой стороны, в системе характеров романа «Не хлебом еди­ным» наметилась тенденция к «романизации», хотя во многом еще упрощенной, осуществляемой часто в неких переходных, поло­винчатых формах. Образ Дроздова, к примеру, не лишен некото­рого схематизма и изначальной заданности: автор лишь наметил в романе «знаковые» параметры характера (плотник — директор комбината — замминистра), но не показал сам процесс форми­рования законченного номенклатурного партайгеноссе. Однако в этом характере ощущается некая витальная энергия, способность гибко, инстинктивно реагировать на малейшие изменения во внеш­ней (идеологической, политической) ситуации. Эта витальность

В образе Лопаткина принципы сказочной идеализации вполне совмещаются с традицией изображения новатора в «производствен­ном романе»: культ духовных ценностей, возвышенно романтиче­ское мировосприятие, бескорыстие и готовность к любым испыта­ниям сочетаются в характере героя с фанатической преданностью идее и сознательным отказом от многих естественных человеческих потребностей («Жизнь нужна для дела», — решает однажды для себя Лопаткин). В этом он весьма схож с героями романов о пер­вой пятилетке: Дашей Чумаловой («Цемент»), бригадиром Ищенко («Время, вперед!»), Увадьевым («Соть»). И однако порой «внут­ренний голос напоминает Дмитрию Алексеевичу, что надо жить. <…> Жить жизнью обыкновенного человека, имеющего все, кро­ме привычки сосредоточенно думать о каком-нибудь ферростати- ческом напоре». Тревожные думы и сомнения Лопаткина, столь не характерные для цельного героя «производственного романа», тоже становятся выражением романной разомкнутости характера.

Субъектная организация романа «Не хлебом единым» также про­тиворечива. Во многом она соотносима с законами нормативно- эпосных жанров, что выражается прежде всего в господстве голо­са безличного повествователя в романном дискурсе. Характерная для «авторитарного» стиля активность безличного повествователя проявляется у Дудинцева в острой полемичности, резкой оценоч­ное™, декларативности и дидактизме¹. Но при этом монологизм здесь уже начинает «подтачиваться» диалогическим романным словом. Зона безличного повествователя часто оказывается стили­стически неоднородной: в нее постоянно врываются — в формах несобственно-прямой речи или рассеянного разноречия — другие голоса, привносящие с собой новые кругозоры, разные точки зрения на происходящее. Нередко ее как бы «раздвигает», теснит зона героя, где, в свою очередь, различимы несколько голосов, вступающих в воображаемый диалог. Кроме этого, в романе много идейных споров, дискуссий, словесных поединков, являющихся прямой, непосредственной формой «диалогизации» повествова­тельной структуры. В диалогических сценах реализуется та форма объективного изображения, которая связана с позицией автора как «внешнего» наблюдателя. Сама разветвленная система персо­нажей, представляющая собой своего рода речевой оркестр, во многом разрушает монологическую основу произведения, при­вносит в него романный полифонизм.