Эстетический подъем в годы «оттепели» проявился и в расцве­те так называемой неофициальной литературы. М. Айзенберг вы­

деляет такие «вольные объединения», которые существовали уже в 1950-е годы, как Лианозовская группа (Е. Кропивницкий, Вс. Некрасов, Я.Сатуновский, Г.Сапгир, И.Холин), кружок Черт­кова (Л.Чертков, С. Красовицкий, А. Сергеев, В.Хромов), «фи­лологическая школа» в Ленинграде (Л. Виноградов, М. Еремин,
А. Кондратов, С. Куллэ, Л.Лосев, В.Уфлянд)1. Позднее в 1960— 1970-е возникают и другие группы-салоны, как, например, груп­па молодых «неоклассиков» (С. Стратановский, В. Кривулин, О. Се- дакова, Е. Шварц), московский концептуальный круг (И. Каба­ков, Д. Пригов, Л. Рубинштейн, М.Айзенберг), СМОГ (Л. Губа­нов, В. Алейников и др.) и многие другие. Складываются такие группы и в провинциальных городах, как, например, «уктусская школа» — группа поэтов-визуалистов (Р. Никонова, Сергей Си- гей, Евг.Арбенев), самоназвавшаяся по имени свердловской ок­раины. Кроме того, вне каких-либо групповых объединений ак­тивно работали в 1950—1960-е годы такие поэты авангардного склада, как В. Казаков, Г.Айги, В.Соснора.

Характерно, что многие из самиздатских публикаций 1950 — 1960-х годов, как и творчество участников неформальных поэтиче­ских объединений, были лишены открыто политического харак­тера или же сочетали политические тексты с работами сугубо экс­периментального плана. Однако политические прокламации и эсте­тические эксперименты преследовались властями чуть не с рав­ной яростью2. Протест против соцреалистической доктрины, по­пытки художественного эксперимента приобретали политическое значение независимо от желания их авторов: они подрывали куль­турную монополию власти, ставили под сомнение насаждавший­ся художественный канон. Именно в этой атмосфере происходит сознательное обращение к эстетике модернизма и авангарда, иног­да поддерживаемое непосредственным общением авторов нового поколения с уцелевшими хранителями этой культуры — с А. Ах­матовой, Н. Мандельштам, Н. Харджиевым, А. Крученых, Н.Глаз- ковым, Я.Друскиным, Н.Асеевым, Е. Кропивницким.

Неоавангард в 1950— 1960-е годы явно маргинален не только по отношению к официальной идеологии, но и культуре «оттепели» в

1 Айзенберг М. К определению подполья // Знамя. — 1999. — № 1.

2 Достаточно напомнить о так называемой «бульдозерной выставке», а точ­нее, о самодеятельной выставке художников, объединенных в основном их не­принадлежностью к соцреализму, которая была разогнана КГБ с помощью буль­дозеров: «Переодетые молодчики заворачивали руки за спину и с размаха били по локтям ногами, пытались сломать. Рабин висел на ноже экскаватора, на Нему- хина три раза наезжал бульдозер: тот ни с места. Кого-то били в машине в пах и без сознания бросили в камеру. Картины ломали, швыряли в машины, устрои­ли из них костер…» (цит. по статье: Иванов Б. В бытность Петербурга Ленин­градом: О ленинградском самиздате // Новое литературное обозрение. — 1995. — № 13.-С. 193).
376

целом. Немногие авторы, испытавшие влияние авангарда, были допущены к печатному станку. В первую очередь, конечно, Анд­рей Вознесенский — единственный, кто получил неофициаль­ную государственную лицензию на формальный эксперимент в рамках идеологической лояльности. Отчасти Виктор Соснора. В «ре­гиональных пределах» Геннадий Айги как чувашский поэт. Ос­тальные же авангардисты этого периода были известны не столько широкой публике, сколько «компетентным органам». Но марги- нальность авангарда периода «оттепели» лишь обостряет его со­средоточенность на ценностях эстетической, социальной и идео­логической свободы. Как пишет В. И.Тюпа: «оборотной стороной внутренней маргинальное™ для авангардиста выступает внутрен­няя свобода, которую авангардный художник стремится утвер­дить вовне: в знаковом материале текста и посредством этого тек­ста — в чужом сознании. Авангардистское письмо как высказыва­ние эстетического субъекта есть дискурс свободы»1. Эта общая ха­рактеристика более чем точна по отношению к поэтам-авангар­дистам 1950—1960-х годов: вся логика их творчества состояла в противопоставлении подлинной, безграничной свободы художе­ственного самовыражения — «разрешенной», а потому и весьма ограниченной, «оттепельной» свободе. По мнению В.И.Тюпы, авангардистский дискурс свободы выражает себя в свободе от тра­диции, в стратегии антитекста, разрушающего коммуникацию с чи­тателем и тем самым утверждающего самоценность сознания авто­ра; в «насилии поэта над языком (разрушении синтаксических кон­струкций, отступлении от норм орфографии, искажении общеязы­ковых словоформ ради придания им “самовитости”)» (28), реализу­ющим «свободу от языка как общего знаменателя культуры» (29). Наконец, «авангардное письмо как преодоление общеупотребительного языка есть лишь отсвет более капитальной утопической идеи жизне- строения как преодоления объективно данного общего мира (не только материального, но и духовного)» (31 — 32). Как эти родовые качества трансформировались в неоавангарде 1950— 1960-х?
Свобода от традиции у таких поэтов, как Г. Айги, В. Соснора, Вс. Некрасов, Г. Сапгир, Я.Сатуновский и В.Уфлянд весьма от­носительна: это свобода от традиции социалистического реа­лизма, но фактически в их поэзии демонстративно возрожда­лись насильственно оборванные традиции русского авангарда 1910— 1930-х годов, и прежде всего кубофутуризма и ОБЭРИУ.

«Насилие над языком» приобрело (особенно у поэтов-«лиано- зовцев») совершенно новый оттенок: объектом авангардистской атаки на язык становится не столько «язык как общий знамена­тель культуры», сколько официозный, насквозь идеологизирован­

1 Тюпа В. И. Постсимволизм: Теоретические очерки русской поэзии XX века. — Самара, 1998. — С. 23. Далее страницы указываются в скобках после цитаты.

377

ный язык — с одной стороны, а с другой — полуживотный, кос­ноязычный, язык «народной массы», «улицы безъязыкой». Разру­шая эти слои языка, неоавангардисты 1950— 1960-х, как и их пред­шественники, действительно пытались преодолеть «объективно данный общий мир». Однако сама природа этого «общего мира» в 1950— 1960-е годы была иной, чем в 1910-е или даже 1920-е годы. Если преодоление «общего мира» в классическом авангардизме было неотделимо от революционной утопии нового языка, ново­го общества и новой личности, то неоавангардисты 1950— 1960-х имеют дело с постутопической реальностью, с социальными, ан­тропологическими и онтологическими руинами, оставшимися пос­ле попыток подчинить жизнь монументальной утопии коммуниз­ма. Поэтому вектор свободы от реальности в неоавангардизме, по сути дела, противоположен по направленности исканиям футу­ристов (и более близок к обэриутам): неоавангардисты пытаются преодолеть гнет утопии; основополагающая для авангарда идея «нового ощущения жизни», предмета, «очищенного от литера­турной шелухи», — означает у них очищение от идеологической утопии, от шелухи соцреалистической квазиреальности. Антиуто- пическая направленность неоавангарда выражается прежде всего в «эстетике ничтожного и пошлого» (А.Хансен-Лёве), разрабатыва­емой в противовес глянцу официозной культуры.
В этом контексте и агрессивное утверждение поэтического «Я» даже ценой антилитературного жеста (как, например, в стихотво­рении Г. Сапгира «Пауза», представляющем собой минутное мол­чание, или в «Прекрасном зачеркнутом стихотворении» В. Каза­кова, состоящем из четырех зачеркнутых строчек) воспринима­лось как последовательная оппозиция официальной культуре, лишившей поэта права на самовыражение, на игру, на вольную импровизацию, на «непонятность», и оставившей ему убогое, но хорошо оплачиваемое, право быть голосом партийной идеологии.

Созданная К. Кузьминским «Антология новейшей русской по­эзии у Голубой лагуны» (выходит в США) ориентирована, в ос­новном, на поэзию авангарда (впрочем понимаемого очень ши­роко) 1950— 1980-х годов и состоит из 13 томов большого форма­та. Безусловно, наследие этой литературной среды только откры­вается для изучения (наиболее последовательно этот пласт лите­ратуры исследуется в работах Вл. Кулакова1). На наш взгляд, нео­авангард 1950— 1960-х годов характеризуется в первую очередь дву­мя разнонаправленными, но дополняющими друг друга тенден­циями: одна восходит к эстетике кубофутуристов (особенно зна­чительно влияние Хлебникова и Крученых) — наиболее ярко эта линия определилась в творчестве Геннадия Айги, Владимира Ка­закова и Виктора Сосноры. Другая продолжает в новом историко­

1 См.: Кулаков В. Поэзия как факт. — М., 1998.
378

культурном контексте эксперименты ОБЭРИУ. Неообэриутство представлено поэтами так называемой «лианозовской школы» (Вс. Некрасов, И.Холин, Г. Сапгир, Я. Сатуновский), а также
В. Уфляндом и О. Григорьевым. Кроме того, в эти же годы в твор­честве И. Бродского, Арс. Тарковского, Д. Самойлова, А. Кушне- ра, О.Чухонцева, В. Кривулина и других набирает силы неоакмеис- тическая тенденция, противоположная как идеологической по­эзии «шестидесятников», так и экспериментаторству неоавангар­дистов. Расцвет этой тенденции приходится на 1970-е годы, по­этому она подробно рассматривается нами в следующей книге пособия..