Но уже в первых повестях Василя Быкова выступало что-то
свое, особое. Они были какими-то угловатыми, еще более дале­
кими от литературной «отесанности», чем их ближайшие предше­
1 Иванова Н. О Первой Международной конференции «Мир прозы Юрия
Трифонова» (Москва, 25—28 марта 1999 года. РГГУ — редакция журнала «Зна­
мя» — АРСС) / / Знамя. — 1999. — № 6. — С. 238.
260 ственники. Потому что были жестче, суровей по самому жизнен­
ному материалу. Солдат Быкова пришел на фронт не из школы,
он уже успел хлебнуть войны. Он знал оккупацию, он уже видел
самое страшное — колеи из живых людей, которыми фашисты
мостили дорогу своим танкам и бронемашинам. И сейчас он ока­
зывается в отчаянной ситуации: маленький дозор против мар­
шевых колонн, пушчонка-сорокапятка против танковой лавы,
горстка бойцов в венгерских полях среди наступающих гитлеров­
ских частей… В этой ситуации любое решение, любой поступок
сразу обнажают суть человека. А нравственный конфликт — конф­
ликт, в котором испытываются верность в дружбе и товарище­
стве, честность, соответствие слова делу, здесь сразу же повора­
чивается своей социальной и политической стороной — воин­
ским подвигом или предательством. Третьего не дано.
У нравственного максимализма всегда есть оппоненты, они
оперируют целым набором отшлифованных временем формул:
«человек предполагает, а Бог располагает», «против судьбы не
пойдешь», «хочешь не хочешь, а жизнь заставит». От этих истин
не отмахнешься — за ними горький житейский опыт. Быков и не
стал отмахиваться, он начал исследовать ситуацию «человек и
обстоятельства».
Если в первых повестях Быкова обстоятельства были, так ска­
зать, обстановкой, условиями среды, которые, подобно катали­
затору, проясняли нравственный антагонизм между персонажа­
ми, то уже в повести «Западня» (1963) они стали активнейшим
полюсом художественного конфликта. В этой повести уже не раз
изображавшееся в литературе противоборство плененного совет­
ского командира со склоняющим его к предательству фашистом
отодвигается на второй план куда более жестоким испытанием —
испытанием обстоятельствами, той западней, в которую подлый
враг загоняет честного, верного долгу и присяге воина. Лейтенант
Климченко ничем не может предотвратить «сверхнаглую затею»
гитлеровца Чернова-Шварца, который якобы от его имени сей­
час прочтет по радио призыв к красноармейцам сдаваться в плен,
а отпущенный к своим в коварном расчете, что «на той стороне
все в квадрат возведут», лейтенант ничем не может доказать свою
невиновность.
С «Западни» начинает перестраиваться структура быковской
повести: лирическая по сути ситуация становления личности сме­
няется драматической коллизией прямого противостояния харак­
тера и обстоятельств, ставящей человека перед выбором: поддать­
ся ли всесильному напору событий или вырваться из-под их же­
лезного гнета, а может, и попытаться переломить, «очеловечить»
их. Но главная особенность драматической коллизии в повестях
Быкова состоит в том, что герой должен делать выбор в условиях,
которые, кажется, намертво исключают самую возможность вы­
261 бора, ибо за любое свое решение, не угодное законодательной
воле обстоятельств, он должен расплачиваться жизнью своей.
« Страшная беда» — эта формула, появившаяся впервые на стра­
ницах «Западни» и спустя двадцать лет выступившая в названии
новой повести Быкова («Знак беды»), стала обозначением той
отчаянно безвыходной, роковой ситуации, в которую попадает
быковский герой. Вечная тема рока получила в повестях Василя
Быкова новое, совершенно лишенное мистического налета во­
площение, конкретизировавшись в независимых от воли человека,
неожиданно складывающихся, катастрофических обстоятельствах,
которые каждый день, каждый час, каждый миг рождала война.
Правда, в «Западне» главный герой лейтенант Климченко, в
сущности, еще не совершает выбора — он сразу отметает гнусное
предложение стать предателем, зато выбор по отношению к само­
му лейтенанту предстояло совершить капитану Орловцу и его сол­
датам. И не так-то легко им было разглядеть за кажущейся виной
Климченко его страшную беду, и не так-то просто было выбирать
между привычными общими установлениями и живым, конкрет­
ным человеком. Но выбор был сделан в пользу человека в те ми­
нуты, когда пожилой, рассудительный Голанога словно от имени
всех солдат сказал: «Что ж, сынок! Что теперь сделаешь! Стерпи!
Как-нибудь…», — а Орловец, вопреки угрозам офицера из штаба
полка, вновь доверил Климченко вести свой взвод в атаку.
Во всех последующих повестях Быков не отступает от исследо­
вания драматического противоборства между волей человека и
враждебной силой обстоятельств. Но не сразу ему удалось найти
оптимальную жанровую форму. Поначалу он попытался опереться
на романтическую традицию. Но написанная в этом ключе по­
весть «Альпийская баллада» (1963) была, по верному замечанию
Л. Лазарева, шагом не вперед, а в сторону. Там был внешний,
событийный драматизм, но еще не было видно драматизма внут­
реннего — напряженной работы души героев, беглецов из фа­
шистского концлагеря, белоруса Ивана Терешки и итальянки Джу­
лии. И опыт последующих поисков Василя Быкова свидетельству­
ет: в тех его повестях, где почему-то «за кадром» остаются муки
выбора, где момент решения не становится мигом, озаряющим
душу героя, там проступает каркас заданное™. Это в той или иной
мере относится к повестям «Атака с ходу» (1968), «Круглянский
мост» (1969), «Обелиск» (1973).
Деяние духа стало главным объектом художественного иссле­
дования в повестях зрелого Быкова. С этой точки отсчета писатель
с парадоксальной заостренностью оспорил ряд привычных, усто­
явшихся критериев человеческой деятельности, показал их узость
и ограниченность. Лейтенант Ивановский, уничтоживший ценой
своей жизни какой-то воз соломы и нестроевого немца-обозни-
ка, ставится вровень с героями, свершившими великие дела, от
262 которых зависела судьба всей войны. Учитель Мороз из «Обелис­
ка», что ни одного фрица не убил, да к тому же добровольно
отдал себя в руки полицаев, оказывается, «сделал больше, чем
убил бы сто. Он жизнь положил на плаху. Сам. Добровольно», чтоб
и в смертный час быть вместе со своими учениками, поддержать
и укрепить их дух. Партизан Левчук, спасавший чужого ребенка от
волчьей стаи полицаев, незаметно для себя спас и свою душу от
накопившейся в ней за войну ожесточенности, поднялся в своей
человечности.