В повестях «Дожить до рассвета» (1973), «Обелиск» (1973),
«Волчья стая» (1975), а затем в «Его батальоне» (1976) изобра
жался один выбор, который совершает один человек. А Быкова с
самого начала волновала проблема нравственного размежевания:
почему люди, которых объединяет многое: эпоха, социальная сре
да, духовная атмосфера, даже боевое содружество — оказавшись
перед лицом «страшной беды», порой принимают настолько вза
имоисключающие решения, что оказываются в конечном итоге
по разную сторону нравственных и политических баррикад?
Новая «быковская ситуация» требовала такой жанровой формы,
которая давала бы возможность выслушать обе стороны, проникнуть
во внутреннюю логику совершения выбора каждым из участников кон
фликта. Такая форма была найдена в повести «Сотников» (1970).
Эта повесть словно по законам драматургии написана. Здесь
нет привычного для Быкова монологического повествования, здесь
равноправны два взгляда — Сотникова и Рыбака. Даже формально
повествование организовано строгим чередованием глав с «точки
зрения» то одного, то другого персонажа. Но главное — между
Сотниковым и Рыбаком идет непрекращающийся прямой и скры
тый диалог: происходит столкновение их представлений об этой
войне, их нравственных принципов, принимаемых ими решений.
В свете двух поляризующихся взглядов весь художественный мир
организуется диалогически: в нем четко, порой даже с жесткой
симметричностью со-противопоставлены и воспоминания геро
ев, и второстепенные персонажи, и детали, и подробности. Все
образы — большие и малые — подчинены здесь драматически на
пряженному сюжету, выявляющему неумолимую логику разме
жевания вчерашних единомышленников, превращения двух това
рищей по борьбе с общим врагом в непримиримых антагонистов,
восхождения одного к подвигу самопожертвования и погружения
Другого в бездну предательства.
Так почему же столь непримиримо разошлись пути партизан
Сотникова и Рыбака, добровольно вызвавшихся выполнить зада
ние и волею жестоких обстоятельств попавших в руки врага? Про-
263 ще всего было бы объяснить это трусостью одного и мужеством
другого. Но как раз такое объяснение автор отметает. У Сотникова
нервы тоже не из стали, и ему «перед концом так захотелось отпу
стить все тормоза и заплакать». А Рыбак — тот вовсе не трус. «Сколь
ко ему представлялось возможностей перебежать в полицию, да и
струсить было предостаточно случаев, однако всегда он держался
достойно, по крайней мере, не хуже других»,—так оценивает сво
его бывшего соратника сам Сотников уже после того, как Рыбак
согласился стать полицаем, то есть в тот момент, когда уже нет
никаких иллюзий насчет этого человека.
Корни размежевания Сотникова и Рыбака залегают значитель
но глубже.
Далеко не случайно сюжет повести состоит из двух этапов. На
первом — герои проходят испытание крайне неладно складыва
ющимися обстоятельствами: хутор, на который они направлялись,
сожжен, в предрассветных сумерках попались на глаза полицей
скому патрулю, в перестрелке Сотникова ранило в ногу… Как ни
горестны эти коллизии, они составляют прозу войны, ее ненор
мальную норму, к которой волей-неволей приноравливался чело
век, чтоб не дать себя убить.
И здесь, на первом этапе испытаний, Рыбак ничуть не уступа
ет Сотникову. Там, где требуется ловкость и сила, где пригодны
стандартные решения, к которым по уставу приучен боец, где
может выручить инстинкт, Рыбак вполне хорош. И чувства у него
при этом срабатывают хорошие — чувство локтя, благодарности,
сострадания. Доверяясь им, он порой принимает мудрые реше
ния: вспомним эпизод со старостой Петром, которого Рыбак (за
служив, кстати, упрек от Сотникова) пощадил только потому,
что «очень уж мирным, по-крестьянски знакомым показался ему
этот Петр». И чутье не подвело. Словом, там, где можно обойтись
житейским здравым смыслом, Рыбак совершает безупречно вер
ный выбор.
Но всегда ли можно уповать на здоровый инстинкт, на креп
кое «нутро», всегда ли спасителен житейский здравый смысл?
С того момента, когда Рыбак и Сотников попали в лапы поли
цаев, начинается второй, несравненно более драматический этап
испытаний. Ибо до предела обострилась ситуация выбора, и ха
рактер выбора, и его «цена» обрели новую значимость. На первом
этапе жизнь человека зависела от шальной пули, от случайного
стечения обстоятельств, теперь же — от его собственного, вполне
осознанного решения, предать или не предать.
Начинается противоборство с машиной тотального подавле
ния, именуемой фашизмом. Что может хрупкий человек противо
поставить этой грубой силе?
Вот тут-то и расходятся пути Сотникова и Рыбака. Рыбак нена
видит полицаев, он хочет вырваться из их лап, чтоб вновь быть со
264 своими. Но в борьбе с «машиной» он продолжает руководство
ваться все теми же резонами житейского здравого смысла, сол
датской смекалки и изворотливости, которые не раз выручали его
в прошлом. «Действительно, фашизм — машина, подмявшая под
свои колеса полмира, разве можно бежать ей навстречу и разма
хивать голыми руками? Может, куда разумнее будет попытаться
со стороны сунуть ей меж колес какую-нибудь рогатину. Пусть
напорется да забуксует, дав тем возможность потихоньку смыться
к своим». Вот образчик логики Рыбака.
Но сам-то Рыбак хочет сделать как лучше. Руководствуясь са
мыми благими намерениями, он начинает вести свою «игру» со
следователем Портновым. Чтоб перехитрить врага, — подсказыва
ет житейская мудрость, — «надо немного и в поддавки сыграть»,
чтоб не дразнить, не раздражать зверя, надо чуток и поступить
ся… Рыбаку хватает патриотизма на то, чтоб не выдать дислока
цию своего отряда, но не хватает, чтоб умолчать о местоположе
нии соседнего отряда, им можно и поступиться. И ведя эту «игру»,
которая все больше смахивает на торг, Рыбак незаметно для себя
все дальше и дальше отступает, отдавая в жертву «машине» Пет
ра, Демчиху, Сотникова.
А Сотников в отличие от Рыбака с самого начала знает, что с
машиной тотального порабощения играть в кошки-мышки нельзя.
И он сразу отметает все возможности компромисса. Он выбирает
смерть.
Что же поддерживает Сотникова в его решимости, чем крепит
он свою душу? Ведь поначалу Сотников чувствует свою слабость
перед полицаями. Те освобождены от морали, ничем не удержи
ваемая звериная сила хлещет в них через край, они способны на
все — на обман, клевету, садизм. А он, Сотников, «обременен
многими обязанностями перед людьми и страной», эти обязанно
сти ставят массу моральных запретов. Больше того, они заставля
ют человека обостренно чувствовать свой долг перед другими людь
ми, испытывать вину за чужие несчастья. Сотников «мучительно
переживал оттого, что так подвел Рыбака, да и Демчиху», его
гнетет «ощущение какой-то нелепой оплошности по отношению
к этому Петру». С таким тяжелым бременем заботы о тех, кто вме
сте с ним попал в страшную беду, Сотников идет на казнь, и
чувство долга перед людьми дает ему силы улыбнуться одними
глазами мальчонке из толпы — «ничего, браток».
Выходит, груз обязанностей перед людьми и страной не ослаб
ляет позиции человека перед звериной силой, вырвавшейся из
узды моральных запретов. Наоборот! Чем тяжелее этот груз, тем
прочнее, тверже стоит душа, доказывает Василь Быков. Чем суро
вей узы нравственных императивов, тем свободнее, увереннее
совершает человек свой последний выбор — выбор между жизнью
и смертью.
265 Сотникову есть кого защищать, ему есть за что умирать. И един
ственную предоставленную ему возможность свободы в роковой,
безвыходной ситуации — самому сделать свой последний выбор —
Сотников использовал сполна: он предпочел по совести «уйти из
этого мира», чем оставаться в нем ценой отказа от совести, он
предпочел умереть человеком, чем выжить сволочью.
В повести есть такое размышление Сотникова:
Рыбак был неплохим партизаном, наверно, считался опытным
старшиной в армии, но как человек и гражданин безусловно не
добрал чего-то. Впрочем, откуда было и добрать этому Рыбаку,
который после своих пяти классов вряд ли прочитал хотя бы деся
ток хороших книг.
Книга здесь — это знак, если угодно, символ. Причем символ
принципиальный: уж на что строга и экономна проза Быкова,
уж на что сурова создаваемая им картина войны, а вот образ
книги — один из самых устойчивых в его художественном мире.
Уже в первой военной повести Быкова, в «Журавлином кри
ке», самой примечательной деталью облика красноармейца Бо
риса Фишера, в мирное время искусствоведа, стала старая книж
ка «Жизнь Бенвенуто Челлини», которую он держал в сумке ря
дом с куском черствого хлеба и несколькими обоймами патронов.
В «Обелиске» звучит монолог князя Андрея, который больной Алесь
Иванович Мороз читает своим ученикам. А лейтенант Иванов
ский из повести «Дожить до рассвета» жалеет, что в детстве не
успел начитаться хороших книжек, «и лучше Гайдара ему в своей
жизни ничего читать не пришлось». А в «Его батальоне» капитан
Иванов, в землянке, считай, на самом «передке», упивается сти
хами из сборничка Есенина… Причем у Быкова книга — не при
вилегия кандидатов искусствоведения или школьных учителей. При
свете коптилки читает Библию Петр Качан, и на реплику Рыбака
(«Первый раз вижу библию») старик не без упрека проворчал: «И
напрасно. Не мешало бы почитать». А простой дядька из Будило-
вичей, скромно аттестующий себя — «я человек темный», вполне
уразумел мысль о необходимости нравственных норм из книги
Достоевского, которую читал вслух в больнице Миклашевич, уче
ник Алеся Ивановича Мороза.
У Быкова образ книги всегда выступает лапидарным и емким
символом духовной культуры, причем культуры осознанной. Этот
образ — символ сокрытой в человеке внутренней силы, той силы,
на которую он опирается в своем сопротивлении бездушной воле
судьбы.
Вот в какой ряд вписываются «десяток хороших книг», не про
читанных Рыбаком, и огромный дедовский сундук с книгами,
которые были еще в детстве прочитаны Сотниковым под умным
руководством отца, героического комэска и скромного часовщи
266 ка. В этом же ряду нелюбовь Рыбака к «книжной науке», его пять
классов и учительский институт Сотникова. У Быкова все подроб
ности значащи.
Эти «знаки» ведут к самым глубоким истокам того, что потом,
в испытаниях судьбою, приводит человека к величию подвига или
к низости падения.
В повестях Быкова размежевание и противоборство централь
ных персонажей эпически оценивается тем, что Пушкин называл
«мнением народным». В «Сотникове» носителями этого мнения вы
ступают старый Петр, мать троих детей Демчиха, еврейская де
вочка Бася (за этими образами мерцает библейская символика —
старец, мать и дитя). И они, следуя простым законам нравствен
ности — чувству достоинства, порядочности, благодарности, идут
на смерть вместе с Сотниковым. Так проявляется органическая
связь между зрелым миропониманием интеллигентного человека
и изначальными нормами человечности, сложившимися в про
стом народе за многие века трудной его жизни на земле.
Рыбак же соединяется с презренной сворой полицаев, освобо
дивших себя от каких бы то ни было моральных обязательств,
порвавших со своим народом, даже с родным языком (почитай
те, на каком варварском волапюке они изъясняются: «Привет,
фрава! Как жисть?», «От идрит твою муттер!» и т.п.), и вообще
павших до скотоподобия (чего стоит один только Будила!). Таков
эпический фон в повести «Сотников».
Четкая конструкция всей композиции — и повествовательной,
и сюжетной, жесткая бинарность противостояний (между глав
ными героями, между образами «массового фона»), графическая
рельефность сцен, в которых совершается выбор и демонстриру
ются его результаты, дидактическая однозначность эстетических
оценок — все это дало веские основания критикам говорить о
«притчевости» «Сотникова» и других повестей Быкова1. В действи
тельности, «двухполюсность» всей содержательной и формальной
структур свойственна еще только повестям «Пойти и не вернуть
ся» и «Знак беды», но в других повестях с одним центральным
героем все равно катастрофичность безвыходных ситуаций и од
нозначность выбора, который совершают учитель Мороз («Обе
лиск») или лейтенант Ивановский («Дожить до рассвета»), парти
зан Левчук («Волчья стая») или комбат Волошин («Его баталь
он»), резонерские интонации в повествовательном дискурсе (чаще
всего через проникновение «зоны автора» в «зону героя») — все
это тоже создает атмосферу «притчевости», а вместе с нею рожда
ет эффект общезначимости тех уроков, которые извлекаются из
конкретных и очень локальных «быковских ситуаций».
1 См.: Адамович А. На бессрочной передовой / / Горизонты белорусской про
зы. – М., 1974.
