Стругацкие начинают с того, что в духе «оттепели» очищают
утопизм от тоталитарных обертонов, рисуя в своих ранних кни-
287 rax, во многом еще несущих на себе отпечаток влияний И. Ефре
мова («Извне», 1958; «Страна багровых туч», 1959; «Путь на Ал-
матею», 1960; «Полдень XXII век (Возвращение)», 1961; «Стаже
ры», 1962; «Далекая радуга», 1963), картину «коммунизма с
человеческим лицом», свободного общества свободных и гуман
ных людей. Как справедливо отмечает И.Сзизери-Роне, Стругац
кие нашли художественные идеи и формы, наиболее адекватные
мироотношению и миропониманию научно-технической интел
лигенции «оттепельного» поколения: «Молодые представители
научной элиты, голосом которой стали Стругацкие (и к которой
они принадлежали — по крайней мере, Борис Стругацкий, про
фессиональный астроном и компьютерщик), верили в то, что
именно они станут архитекторами обновленной социалистичес
кой утопии. Им казалось, что время выдвинуло их в революцион
ный авангард мирной революции… Благодаря Стругацким наука
стала представляться как носитель новой сказочной парадигмы,
более реалистичной, чем старая (соцреалистическая) сказочность…
но идентичной по структуре»1.
Прощание с этой утопией произошло в искрометно-смешной
«сказке для научных работников младшего возраста» «Понедель
ник начинается в субботу» (1965), в которой сказочные черты тех
нократической утопии были иронически обнажены: энтузиасты-
ученые превратились в профессиональных волшебников, окружен
ных домовыми, упырями, русалками и прочими традиционно
сказочными персонажами. Но сам их мир отчетливо приобрел черты
«заповедника гоблинов», интеллектуального гетто (подобного соз
даваемым в 1960-е годы академическим и «закрытым» городкам),
полностью изолированного от «внесказочной», социальной ре
альности. Сама утопическая вера в способность научного знания
прогрессивно преобразовывать общество превращалась в одну из
сказок человечества, не лишенную обаяния, но заслуживающую
по крайней мере иронического отношения2. Не случайно в «Сказ
ке о Тройке» (1968), продолжающей «Понедельник», шестиде
сятники-волшебники в сущности капитулировали перед тупой
силой гротескно изображенных партийно-советских бюрократов
и готовы были признать их невменяемую власть «действительной,
а следовательно, разумной». (Публикация сильно урезанного ва
рианта этой сказки в журнале «Ангара» привела к закрытию жур
нала и запрету на издание книг Стругацких, негласно существо
вавшему до 1980-х годов.)
1 Csicsery-Ronay Jr. Istvan. Towards the Last Fairy Tale: On the Fairy-Tale Paradigm
in the Strugatskys’ Science Fiction, 1963 — 72 / / Science-Fiction Studies. — Vol. 13
(1986).- P . 6.
2 Аналогичная трансформация утопических мотивов в волшебно-сказочные
произошла и в повести Василия Аксенова «Затоваренная бочкотара» (1968) —
см. анализ этой повести в гл. IV этой книги. Однако радикальный поворот в творчестве Стругацких обозна
чился чуть раньше — в повести «Трудно быть богом» (1964), напи
санной в последний «оттепельный» год. История «прогрессора»
Антона Руматы, засланного с коммунистической Земли на пла
нету Арканар, несмотря на «средневековые», «мушкетерские» и
«шпионские» ассоциации, напоминала все же о сюжетах куда бо
лее близких и совсем не экзотических. Стругацкие рисовали об
щество, уверенно движущееся в сторону тоталитарного режима,
одновременно похожего на нацизм и сталинизм; и средневековые
декорации, в которых этот переворот совершался, могли обма
нуть разве что руководителей Руматы с коммунистической Зем
ли, уверенных в том, что, в соответствии с некой «базисной тео
рией» (прозрачный псевдоним марксизма), средневековье и фа
шизм несовместимы. Однако конкретные детали арканарской ис
тории и арканарского фашизма воспринимались как достаточно
внятные и актуальные на исходе «оттепели» намеки на надвигаю
щуюся опасность нового сталинизма — «серого слова и дела». При
чем очень показательно, что Стругацкие акцентировали тот факт,
что фашизм рождается из взаимного согласия между устремлени
ями закулисных безликих ничтожеств, «гениев посредственнос
ти», и нравственной дикостью, ксенофобией и агрессивностью
«широких народных масс». Погромы и казни интеллектуалов-книж-
ников, разгул стукачей и «штурмовиков», уния между властями и
криминальными «авторитетами», а главное, тотальное озверение
всех и вся — вот симптомы надвигающейся опасности.
Вчера на моей улице забили сапогами старика, узнали, что он
грамотный. Топтали, говорят, два часа, тупые, с потными звери
ными мордами… Люди это или не люди? Что в них человеческого?
Одних режут прямо на улицах, другие сидят по домам и ждут сво
ей очереди. И каждый думает: кого угодно, только не меня. Хлад
нокровное зверство тех, кто режет, и хладнокровная покорность
тех, кого режут. Хладнокровие — вот что самое страшное.
Эти и подобные пассажи, рассыпанные по страницам повес
ти, переводили фантастический конфликт между «прогрессором»,
посланцем высокоразвитой и гуманной цивилизации, и теми, кому
он должен нести прогресс, в измерение социальное, а точнее,
социально-культурное.
«Прогрессор» Румата становился под пером Стругацких пара
дигматической фигурой русского (и выжившего в советской Рос
сии) интеллигента, с одной стороны, по своим нравственно-куль
турным идеалам и принципам отличающегося от «народных масс»,
как от инопланетян, а с другой стороны, наследующего тради
ции уважения к народу, бескорыстного служения ему и даже пре
клонения перед народом за его страдания. Экспериментально смо
делированный тоталитаризм усугубляет отчуждение, и интелли-
10 —2026 289 гент становится «богом», обладающим возможностями, далеко
превосходящими уровень цивилизации, в которую он послан с
благородной миссией. Но вот любовь и вера в народ и, шире,
гуманистические идеалы — не выдерживают испытания экспери
ментальной ситуацией. Румата признается самому себе:
Что со мной произошло? Куда исчезло воспитанное и взлеле
янное с детства уважение и доверие к себе подобным, к замеча
тельному существу, называемому «человек»? А ведь мне уже ни
что не поможет. Ведь я же их по-настоящему ненавижу и прези
раю… Не жалею, нет — ненавижу и презираю. Я могу сколько
угодно оправдывать тупость и зверство этого парня, мимо которо
го я сейчас проскочил, социальные условия, жуткое воспитание,
все что угодно, но я теперь отчетливо вижу, что это мой враг, враг
всего, что я люблю, враг моих друзей, враг того, что я считаю
самым святым. И ненавижу я его не теоретически, не как «типич
ного представителя», а его самого, его как личность. Ненавижу
его слюнявую морду, вонь его немытого тела, его слепую веру,
его злобу ко всему, что выходит за пределы половых отправлений
и выпивки… Разве бог имеет право на какое-нибудь другое чув
ство, кроме жалости?
Нет, Румата сердечно привязан к тем, кто вышел за пределы
общей дикости: к чудакам-книжникам, тонкой и сердечной Кире,
преданному и заботливому мальчику Уно, портосообразному ба
рону Пампе. Но именно эти исключительные человеческие экзем
пляры первыми попадают под ножи «серых», подравнивающих
всех по своему недочеловеческому ранжиру. Эксперимент, постав
ленный Стругацкими, вовлекал в себя и читателей повести. За
хваченные инерцией мушкетерско-шпионского дискурса, чита
тели не могли не чувствовать радостного удовлетворения в тот
момент, когда доведенный до отчаяния Румата принимался кро
шить своим волшебным мечом всех подряд, от грязных «штурмо
виков» до их могущественных вождей. Но финал повести, когда
Румата уже оказывался на Земле, среди близких и, главное, по
добных ему людей, напоминал о том, что, совершая свой выбор,
Румата перешагивал за какую-то существенную нравственную
грань, и о том, что статус бога с разящим мечом в руке не всегда
совместим со статусом человека:
Он протянул к ней огромные руки. Она робко потянулась к
нему и тут же отпрянула. На пальцах у него… Но это была не
кровь — просто сок земляники.
Двусмысленность этого финала подчеркивала драматическую
неразрешимость коллизии интеллигента-«прогрессора» и народа.
(Интересно, кстати, что сама идея «прогрессорства» впервые по
является в повести Стругацких «Полдень XXII век (Возвраще
ние)», 1961, и в этой повести она еще представлена как всецело
290 романтическая, однозначно благородная, хотя и трагическая,
миссия.)
Темы, намеченные в «Трудно быть богом», проходят через все
последующее творчество Стругацких. В повестях «Обитаемый ост
ров» (1969) и особенно в «Гадких лебедях» (впервые опубликова
на в 1971 году в Германии, в России — только в 1987 году) соци
альное отчуждение интеллигентов, загоняемых в гетто, прирав
ниваемых к биологическим мутантам и, возможно, таковыми яв
ляющихся (в силу повышенной чувствительности к государствен
ной лжи и насилию), интерпретировалось писателями как отчет
ливый симптом фашизации советского общества (условность де
кораций в той или другой повести не могла, конечно, скрыть
подлинного объекта художественного анализа — советского «за
стойного» тоталитаризма).
Возможно, наиболее сильно в художественном отношении
мотив отчуждения интеллигенции («прогрессоров») был реали
зован в сатирической повести «Улитка на склоне» (1966, 1968),
написанной в лучших традициях кафкианской фантасмагории. В этой
повести герои-интеллигенты, филолог Перец и биолог Кандид
(последний в отдельной части, опубликованной издательством
«Ардис» под названием «Лес», 1981), оказывались заброшенными
в реальность, разделенную на два несовместимых мира — Лес и
Управление по делам леса. Лес представлял собой развернутую
метафору народа, живущего по неясным биологическим законам,
разделенного на враждующие племена, кишащего ловушками и
мрачными тайнами. Единственная «идеология», которая ощуща
ется в глубине этого «коллективного-бессознательного», — это
ксенофобия, страх и ненависть к чужаку, легко перерастающая в
фашизм. Управление, в свою очередь, аллегорически и в то же
время детально моделировало советскую бюрократическую маши
ну, тоже живущую по своим иррациональным законам, непре
рывно имитирующую деятельность, но способную лишь санкцио
нировать бесполезные попытки искоренить Лес, а на самом деле,
совершенно бессильную как-либо реально вмешаться в его стран
ную жизнь. Один из интеллигентов-«прогрессоров», Кандид, ока
завшись в Лесу, доказывал, что он способен, по крайней мере,
сохранить разум и человеческие чувства, хотя и не добивался ни
любви, ни доверия со стороны «лесных жителей». Как пишет аме
риканская исследовательница творчества Стругацких, И. Ховелл,
«отказ Кандида капитулировать — героический, но бесплодный
Жест — превращал его в своего рода юродивого»1. Что касается
Переца, попавшего в Управление, то он, удивляясь и сопротив
ляясь административному безумию, в конечном счете находит себя
1 Howell Yvonne. Apocalyptic Realism: The Science Fiction of Arkady and Boris
Strugatsky. — New York, 1994. — P. 131.
291 в кресле директора Управления и, несмотря на начальные планы
реформировать всё и вся, капитулирует: понимая собственное
бессилие изменить что-либо, как в Лесу, так и в Управлении, он
подписывает оставшийся от предыдущего директора абсурдный
приказ, по сути соглашаясь на функцию очередного бюрократи
ческого «органчика». Зажатые между несовместимыми и по-раз
ному абсурдными мирами Леса и Управления, интеллигенты-«про-
грессоры» оказываются в принципе бессильны. Их язык разума и
культуры непереводим ни на язык народного, докультурного хао
са, ни на язык административного абсурда. Именно поэтому они
обречены либо на превращение в юродивых «мутантов», либо на
капитуляцию.
