У статті автор продовжує знайомити читача зі своїми етимологічними спостереженнями. Виклад
базується на подоланні консерватизму традиційної етимології. Використовуються нові ідеї, що стосуються
семантичної сторони мови, а також тенденцій розвитку голосних і приголосних звуків. Слово як таке
тлумачиться як результат предикативного акту, носій прихованої предикативності.
Ключові слова: лексична етимологія, звукові переходи, семантичні парадигми, предикативна природа
слова.

В статье реализуются нетрадиционные принципы этимологического анализа, ориентированные прежде
всего на идею предикативности слова. Данной идеей предполагается, что каждое слово в своей истории
проходит через учреждающий его акт предикации – осуществляемый чаще всего или посредством сдвига в
форме и/или семантике, или посредством соединения с корнем или основой словообразовательного аффикса. В
случаях, связанных с аффиксным словообразованием, необходимо усматривать позднейшие факты,
представляющие уже «корне-аффиксное» мировоззрение носителей языка. Другие средства (сдвиги в
семантике и фонетике слова, сложение изосемантических частей) – отражение первичной «техники»
образования слов. Следует отметить, что для тех лингвистов, кто привык рассматривать язык только в терминах
аффиксной деривации, кто корни и аффиксы считает извечным свойством языка, было и остаётся непонятным,
«почему для образования одного слова нужны аффиксные резервы языка, для другого – фонетические
изменения основы (корня), ещё для другого – придание уже существующему слову (с определенным значением
или значениями) дополнительной семантики» [Желєзняк 1994, с. 39]. Достаточно оснований считать, что одним
из важнейших диахронических средств предикативной обработки слова служило экстенсивное фонетическое
его преобразование. Самые замечательные процессы, участвовавшие в подобном преобразовании – вставка у
(ср. русск. рдеть – укр. рудий, ст.-сл. мравии – русск. муравей и др.), а также «структурно-композиционное»
разделение начала слова, например, консонантного стыка, с последующим превращением первого его
согласного в слог – прежде всего при помощи заполнения «щели» придыханием или какой-либо другой
субстанцией (ср. мга ‘тьма’ ~ ‘покров’ > м-га > мг[h]-га > мз-га > мезга ‘внутренняя мягкая оболочка дерева’ ||
< ‘покров’ ~ ‘тьма’ и пр.). Как и предыдущие наши работы по истории слов, предлагаемая статья показывает,
сколь полезны выводы и обобщения, которые может дать опыт этимологических этюдов, внешне не связанных
и к тому же критичных к традиции.
Укр. БАНЬКИ. В (ЕСУМ I, 136) приведено в статье баня2 ‘купол строения’ и т.п., но, как и это
последнее, по сути, никакого объяснения не получает. Из приводимого материала как такового вытекает связь
нашего слова с обозначениями выпуклости и выпуклых предметов (ср., однако, блр. диал. банька ‘кольцо’). В
действительности же для ‘купола’, ‘тыквы’, ‘банки’ и т.д. и ‘глаз’ трудно подобрать признак, опираясь на
который, можно было бы безусловно сотнести их номинативно. Слова банькъ ‘глаза’ и баня1 ‘постройка или
помещение, где моются и парятся’, баня2 связаны лишь опосредованно: баньки – часть ‘неба’ ~ ‘верха’ ~
© Луценко М.О., 2007 Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

55
‘тьмы’, т.е. ‘звёзды’, которые в народном представлении (по А.Н.Афанасьеву) ‘глаза неба’ (> ‘глаза’); баня2 –
‘верх’ и, по этой причине, тоже репрезентант пучка ‘небо’ ~ ‘верх’ ~ ‘тьма’; баня1 – ‘верх’, но как ‘крыша’,
‘дом’ (> ‘тёплое помещение’; ср. диал. баня ‘помещение для новобрачных’; аспект представления указанного
семантического ряда здесь иной). Нет сомнения в том, что приведенные слова восходят к примитиву бу,
наличному в русск. диал. бухмара ‘мгла’ и др. (см. публикуемый в другом месте этюд о словах обувь, обуть):
бу → бна (> бан; ср. диал. банка ‘глубокое место’ || < ‘тьма’) → бня → бань → баня (> банька ~ баньки). При
этом, если баня1, баня2, указ диал. банка и др. в своей семантике отражают лексикализацию значения
единственного числа, то укр. баньки, напротив, – следствие лексикализации значения формы множественного
числа. Таким образом, из сказанного следует: 1) нецелесообразно отрицать родство между баня1 и баня2;
2) значение ‘помещение для мытья’ у слова баня вторично (исходно это просто ‘дом’, ‘изба’); 3) имя баньки, во
всяком случае изначально, с обозначением выпуклости не связано (укр. банькатий, банькуватий = ‘глазастый’,
а не ‘с выпуклыми глазами’).
ВСТРЕЧА. Исходя из того, что глаголы на -ить, как правило, отыменные, не можем согласиться с тем,
что встреча – от глагола встретить, якобы являющегося префиксальным образованием от срhтити
‘встретить, выйти навстречу’ [ЭСРЯ 1968, с. 204]. При этом неясно, для чего, собственно, понадобилось к
глаголу совершенного вида срhтити присоединять префикс, никакой семантической потребности в котором не
было. Более естественно было бы считать в проявлением инерции экстенсивного фонетического развития, на
основе которого, возможно, и возникло слово встреча. По своей изначальной сущности ‘встреча’ =
‘столкновение’, ‘удар’. Важность космических представлений для человеческого бытия, с одной стороны,
позволяет предполагать, что отправным представлением в этом случае могло служить впечатление от удара
грома. Ср.: О нашей встрече что там говорить! – Я ждал её, как ждут стихийных бедствий…
(В.Высоцкий. О нашей встрече). Гром – часть ‘неба’ ~ ‘тьмы’, стало быть, номинативно – ‘тьма’. Поэтому
начальной точкой экстенсивного фонетического развития, итогом которого предположительно явилось слово
встреча, мог стать примитив су (су-мрак). Следуя по этому пути, всю цепочку сдвигов от су к встреча можно
было бы представить следующим образом: су → сга [> сра > стра > укр. стрiти ‘встретить’] → ска → сча →
суча → сгача → срача → среча → в-с-т-реча. Но, с другой стороны, это этимологическое решение отрывает
слово встреча от др.-русск. рhтъ ‘встреча’, с.-хорв. срет ‘то же’ и других слов с частями рет-, рета-
(обрести, приобрести, приобретать и пр. – ср. [Булаховский 1949, с. 173]) и потому не может не считаться
проблематичным. Дело в том, что семантика приведенных русских глаголов скрыто представляет смысл ‘рука’
и, соответственно, указывает на возможность обозначения названными частями ‘удара’/‘встречи’ (‘удар’ <
‘рука’; ср. у-дар). Ср. интересное с этой точки зрения др.-русск. врета ‘деревянный идол, истукан’ (= ‘продукт
руки’ || < ‘рука’). C учётом диахронической типологической связи между r – h – j, d – t – k (cp. [Луценко 2003,
с. 33]) в данном случае в качестве родственных со словом встреча и упомянутыми глаголами следует
рассматривать слова едва (< ‘рядом’ ~ ‘рука’), др.-русск. оудо ‘часть тела’, ‘член’, оудъ ‘то же’, тут (< *ут ||
< ‘рядом’ ~ ‘рука’), это, простореч. ето (~ ета = ‘здесь’ ~ ‘рядом’ || < ‘рука’; ср. блр. гэта), эко, эка, лат. equa
‘лошадь’ (< ‘рука’ [Луценко 2003, с. 128]) и даже рука и др. (см. уже опубликованный этюд о слове ёкать).
Начальный с в срhтити, болг. среща и пр. при этом надлежит толковать как s-mobile, а начальный в в словах
врета, встреча, встретить просто как протезу, а не как префикс. Встреча и обрести, обретать не
ассоциируются друг с другом не потому, что характеризуются «разностильностью» [Булаховский 1949, с. 173],
а потому, что исходный смысл ‘рука’ в составе подобных глаголов используется не для представления
семантики удара, а для обозначения перехода к обладанию и обладания.
Укр. ВУХО. Фольклорное представление уха как ‘невидимого предмета’ (не видать как своих ушей) и
как ‘предмета, связанного с тишиной’ (укр. тихо, як у вусi) позволяет предполагать, что название ‘уха’
восходит к названию ‘тьмы’ (о пучковой связи смыслов ‘тьма’ – ‘тишина’ см. [Луценко 1997]). Очевидно, наши
предки рассматривали ухо как орган, важный с точки зрения пребывания в темноте, и воспользовались этой
логикой при создании соответствующего обозначения. Во всяком случае, на украинском материале несложно
показать, что такие слова, как вухо и мла ‘тьма’, восходят к одному примитиву – ву ‘тьма’. В форме бу с
указанным значением этот примитив представлен в словах (русск.) бухмара ‘мгла’, ‘сумрачность’, бухмарь
‘темь’, ‘тучи’ и др. (см. опять-таки этюд о словах обувь, обуть). Следовательно, названные имена друг с другом
связаны не только фонетически, но и семантически: 1) ву → вва → мва → мла (или: …вва → вла → мла);
2) ву → вг[h]а → вха → вуха ~ вухо. Происхождение некоторых других слов, представляющих закономерный
круг семантических связей (речь идёт прежде всего о пучке ‘небо’ ~ ‘верх’ ~ ‘тьма’), подтверждает наши
рассуждения. К родственным с вухо, русск. ухо, в частности, можно отнести слова: чешск. vrch ‘верх’ (…vha →
vcha → vh-cha → vr-cha → vrch || ~ ‘небо’ ~ ‘тьма’)1, русск. вошь (…вха → вша → вошь || < ‘голова’ ~ ‘верх’;
сюда и укр. воша), мга ‘тьма’ (…вга → мга; ср. греч. μέγα ‘весьма’, ‘[на]много’, ‘очень’ || < ‘верх’ ~ ‘тьма’),
мура (…мга → мра → мура; = ‘то, что сверху’, ‘мусор’, ‘пыль’ || < ‘верх’ ~ ‘тьма’), укр. мурий ‘смуглый’, мурин
‘негр’, смуга ‘полоса’ (…мга → муга → смуга || < ‘тёмное’ ~ ‘тьма’ [Луценко 2003, с. 66]), русск. хмурый,

1 При реконструкции форм мужского рода (и вообще форм) на согласный следует исходить из первичности женско-собирательных
форм на -а. Ср. сохранённое, благодаря в том числе и транспозиции в наречие, русск. диал. слово бугра ‘(очень) много’ (Я седни поймал
бугра рыбы) и хорошо известное бугор. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 15

56
смурый, смурной, мох (…вха → мха → мох || < ‘верх’ ~ ‘покров’), мошка (…мха → мша → мош- || < ‘верх’) и
др. Отметим, что русск. ухо возникло не так, как укр. вухо, – посредством перехода в → у (…вха → уха ~ ухо).
Ещё до этого перехода, на стыке с в, х переходил в ш, что до сих пор отражают другие слова и формы (ушатый,
слушать, ушанка, ушат, уши и т.п.).
Укр. ЙОЛОП, русск. диал. ЁЛОП. В (ЕСУМ II, 327) это слово считается неясным. При этом здесь же
отклонены мнения, касающиеся связи между йолоп и укр. оглуп ‘дурак’, йолоп и ст.-польск. jałat ‘паяц’, укр.
яловий ‘бесплодный’. Разрабатывая проблему славянских протез, В.В.Мартынов и блр. ёлуп, ёлоп, и укр. глупий
‘глупый’, глупiти ‘пялить глаза, глазеть’ соотнес с корнем луп- (ср. блр. лупiць вочы ‘таращить глаза’). По
Мартынову, блр. ёлоп, укр. йолоп = ‘пучеглазый, лупоглазый’ (как родственные с ёлоп указаны блр. валапокi,
русск. диал. волопокий ‘то же’) [Мартынов 1986, с. 129-130]. С нашей точки зрения, в случае с йолоп, русск.
диал. ёлоп и т.п. нет оснований отклоняться от достаточно давно установленной, характерной для многих
языков семантической тенденции – представлять ‘глупость’ и ‘носителя глупости’ как отражение свойств
дерева (ср. польск. drwa gadać ‘переливать из пустого в порожнее’, pуjść we drwa ‘показать себя дураком’ и
т.д.) [Bulat 1923-1924, s. 615]. Важно указать и на то, что в языке с обозначениями ‘дерева’, ‘леса’ стабильно
пересекается обозначение ‘тьмы’ (см. публикуемый отдельно этюд о слове дерево) – тоже символа ‘отсутствия
ума’. С учётом реляций «йот – зубной» (стадо – стая и т.п.), оло – ла, ла – ва, ва – у укр. йолоп, русск. диал.
ёлоп и др. следует рассматривать просто как фонетическую параллель к дуп(б): дуп > двап > длап (> долоп; ср.
фамилию Долобко = Дубко) > йлап > йолоп//ёлоп. Использование же слов дуб, дубина, дубинноголовый и пр. для
обозначения глупого человека давно известно. Русск. ёлоп, елоп, кстати, сигнализируют о том, что не
исключено родство между словами дуб и ёлка, ель, диал. евка ‘ель’ и под. Укр. фразеологизм волосся стає
дубора показывает, что, как и существительное дуб, имя йолоп двупримитивно и что -б//-п здесь – остаток
примитива бор (< бу < ву). Так как при этом ду само по себе могло развиться и, очевидно, развилось в дура
(ду → дг[h]а → дра → дура), а прототип бор, ву, без каких-либо затруднений можно сопоставить с лей (ву → лу
→ лва → лjа → ляй ~ лей), кроме дуб, к непосредственным аналогам укр. йолоп, русск. диал. ёлоп и т.д. следует
отнести и слово дуралей. Как ясно из сказанного, своей внутренней формой оно тоже отсылает к ‘дереву’ и
‘тьме’.
МЕНЖЕВАТЬСЯ. Жаргонный глагол менжеваться ‘бояться, трусить’ интересен прежде всего в двух
отношениях. Во-первых, он иллюстрирует пучковую номинативную связанность смыслов ‘страх’ и ‘тьма’
(жарг. менжа ‘страх, испуг’ восходит к мга ‘тьма’; см. ниже). Во-вторых, истолкование происхождения этого
глагола даёт возможность показать, что при оттягивании первого согласного консонантного стыка (ср. этюд о
слове серьга и др.) образовывавшаяся «щель» могла заполняться носовой субстанцией. В данном случае этому,
конечно, способствовало то, что первый элемент стыка – носовой согласный. Слово менжеваться, как и
менжевать (минжевать) ‘бояться, трусить’, ‘участвовать в наведении порядка в ИТУ’, безусловно, было
образовано, – скорее всего, через ступень депрефиксации, – от существительного менжа, которое в свою
очередь восходит к дериватору смысла ‘страх’ – репрезентирующему значение ‘тьма’ имени мга. Более
конкретно преобразование мга в менжа и менжеваться можно описать следующим образом: мга > м-га >
мн-га ~ мн-жа > минжа ~ менжа || > сменжевать(ся) > менжевать(ся). Активная семантика глагола
менжевать – результат лексикализации переходного значения.
МУХА. Рассматривая слово муха, этимологи сосредоточили своё внимание прежде всего на
«морфологии» (< и.-е. *mū, mus- [ЭССЯ 1994, с. 172]), забыв о фонетике – ср. внутри- и межъязыковую
оппозицию «форм» типа мува (болг., макед. и др.) – муха (русск., укр. и др.). Что касается исторической
семантики данного слова, то из многообразия и очевидной приблизительности мнений по данному вопросу
(< ‘жужжащее’, ‘жалящее’, ‘сероватое’ и т.п.) ясно, что в этой области найти верное решение пока не удалось.
На наш взгляд, истолковывая слово муха, совершенно излишне прибегать к различного рода натяжкам,
например, к идее табу [Трубачёв 2002, с. 19], ибо при посредстве надлежащего инструментария (данных о
фонетических сдвигах) легко показать: муха была названа по ‘небу’ ~ ‘верху’ ~ ‘тьме’. Семантически табу
обычно проявляется в устранении из слова предметного значения и замене его адъективным. Для муха и мува
подобный сдвиг не отмечен. Соответствующие слова семантически варьируют лишь в рамках обозначения
предметности – используются для обозначения всевозможных летающих насекомых (пчёл, мошек, комаров,
жуков и пр.), не говоря уже о снежинках – белых мухах. Поскольку парадигматически связаны также смыслы
‘тьма’ и ‘рот’, отнюдь не случайно, что некоторые слова, обозначающие «мух», были одновременно
соотнесены с ‘кусанием’. В принципе, даже можно было бы согласиться с тем, что муха = ‘насекомое с жалом’
(< ‘рот’), однако у полагающих так Т.В.Гамкрелидзе и В.В.Иванова, по сути, никаких доказательств в пользу
этой точки зрения не приведено [Гамкрелидзе, Иванов 1984, с. 535]. Для понимания того, как возникло слово
муха, важно, что с указанной выше вариантностью типа мува – муха в непосредственную связь может быть
поставлена реляция имён (русск.) мга ‘тьма’ – (укр.) мла ‘то же’ (< мва < му). Слова муха, мува из указанных
названий ‘целого’ были образованы посредством межконсонантной вставки у (мг[h]а → мха → муха; мва →
мува). Как теперь ясно, выражение быть под мухой (или с мухой) не случайно: оно отражает некоторое
замутнение сознания, т.е. непосредственно отсылает к идее тьмы. Предложенной этимологией объясняется и
представление о связи мух с нечистой силой – см. об этом [Виноградов 1999, с. 337-338]. Таким образом,
история слова муха иллюстрирует действие принципа «часть по целому» и ничего больше. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

57
МУХЛЕВАТЬ и др. Этимологизируя глагол мухлевать, скрыто недружественный М.Фасмер в
очередной раз поставил русское слово позади немецкого (мухлевать < moheln ‘метить карты’, откуда якобы
нов.-в.-н. mogeln ‘плутовать, надувать’ – III, 19). На самом деле мухлевать – исконный глагол, имеющий
своеобразную, но вполне объяснимую фонетическую историю. Условные начальные пункты этой истории –
имена (укр.) мла и (русск.) мгла ‘тьма’; соотв., мухлевать = ‘темнить’, ‘скрывать’, ‘обманывать’ (о связи
значений ‘тьма’ и ‘ложь’, ‘обман’ и др. см. [Луценко 2001, с. 271]). Мгла по отношению ко мла – отражение
факта оттягивания влево начального звука консонантного стыка (ср. этюд о слове серп). Возникшая при этом
щель между согласными сначала была заполнена придыханием (h), которое затем было превращено во
взрывной согласный (g). В случае с прототипом слова мухлевать придыханию, напротив, было придано
качество х, после чего между м и х был вставлен гласный у. В украинском до вставки у, вследствие стыка, х
перешёл в ш – так возникло слово мушля ‘раковина’. Со смыслом ‘тьма’ это слово связано через значение ‘рот’
(раскрытая раковина напоминает рот), которое, как уже не раз отмечалось, является пучковым коррелятом
смысла ‘тьма’ (см. также [Луценко 2001, с. 271]). Существительное мушля подсказывает, что, очевидно, некогда
существовало слово мухля (~ мухла), от которого, вероятнее всего, через ступень смухлевать, и был образован
глагол мухлевать, а также другие, похожие на него глаголы (мухлить, мухлять, мухловать, мухлячить и пр.).
Более конкретно всё сказанное можно представить следующим образом: мла > м-ла > мг[h>g]-ла > мх-ля >
мухля || > смухлевать > мухлевать; смухлить > мухлить и т.д.
НОЖ. Сравнение глаз с молниями у М.Шашкевича2, с одной стороны, и их уподобление ножу у
В.Высоцкого, с другой стороны (см. ниже), а также и другие выражения (русск. режут глаза, пронзительный
взгляд, укр. встромити очi и т.д.) при учёте фактора эволюции, думается, вполне определенно указывают на
номинативный перенос ‘молния’ → ‘нож’. Развитие темы в стихотворении В.Высоцкого, интересного для нас
прежде всего первой строкой (она же – заглавие), сказанное вполне подтверждает:
У тебя глаза – как нож:
Если прямо ты взглянёшь –
Я забываю, кто я есть и где мой дом;
А если косо ты взглянёшь –
Как по сердцу полоснёшь
Ты холодным, острым серым тесаком.
Это значит, что происхождение слова нож надлежит связывать со средствами репрезентации
семантического ряда ‘верх’ ~ ‘небо’ ~ ‘тьма’ (соотв., учитывать принцип именования части по целому – ср.
этюд о слове стрела). Самое близкое слово, от которого в этом случае мы можем отталкиваться, – русск. диал.
мга ‘мгла’ (< му || → укр. мла, в.-луж. mła, н.-луж. mła ‘тьма’). Конкретно преобразование мга в нож можно
представить следующим образом: мг[h]а → нга (> ног = др.-русск. ногъ ‘гриф’ || < ‘небо’; > нза > ноз; ср. заноза,
занозить и т.д.) → нжа (~ нж’а; как и з, ж – результат стыковой мягкости, а не «след» суффикса -jь
[Цыганенко 1989, с. 260]) → ножь ~ нож. Молния как бы протыкает небо, поэтому и нож (ср. родство между
нож и заноза), вероятно, изначально представлял из себя в большей степени колющее, чем режущее орудие.
Это позволяет этимологически соотнести друг с другом слова нож и нора (‘нора’ – «продукт» колющего ножа;
…нга → нра → нор → нора). Молния, как и нож, действует сверху вниз; такую же направительную оценку
получили ноги (ноги, как и сосульки, бывают не высокие, а длинные). Поэтому можно допускать также родство
между нож и нога, ножка (…нга → ног → нога). Сюда, разумеется, и пронзить, пронзать, а также нанизать,
низать, укр. низка и пр.
ОБОЙМА. Это слово, с одной стороны, связывается с объять (с упором на сходство с обойму [КЭСРЯ
1971, с. 299]), с другой стороны, сближается с реконструированным (на основе обоиматися ‘быть
собираемым’) др.-русск. *обоимати ‘собирать’ (обо + имати ‘брать’ [ЕСУМ IV, 140]). Ввиду наличия
фонетически и семантически родственного русск. диал. обельма ‘множество’, ‘громада’, ‘куча’, ‘гора’ (Даль II,
579) оба предположения не могут быть приняты. Возвести наше слово к глагольному прототипу мешает и его
значение. В действительности в этом случае перед нами существительное, состоящее из двух примитивов с
предметно-именной семантикой ‘тьма’ (~ ‘покров’ ~ ‘охват’; ср. укр. обiйми ‘объятия’) – обой-ма: обой – из бу,
наличного в бухмара ‘тьма’, бухмарно и др. (‘верх’ ~ ‘небо’ ~ ‘тьма’; бу → бва → обва ~ обjа → обой), а
ма = укр. мла ‘тьма’ (< мва < му). Слово обельма возникло точно так же (…обва → обля → обель + ма). Ср. и
диал. обильный ‘большой’, ‘богатый’, обилье ‘множество’, ‘избыток’, ‘(хороший) урожай’, обельно ‘кругом’
(т.е. ‘везде’), обел ‘холоп’ (~ ‘часть множества’ || < ‘множество’) и др. Следует сказать, что глагол обойму –
действительно фонетическая параллель к обойма. Глагольное значение в этом случае, однако, – результат
ситуативной «расшифровки» внутреннего предикативного акта, в рамках которого с ‘я’ соотнесено значение
‘покров’ ~ ‘охват’ (< ‘тьма’ || ‘я’ – ‘тьма’ ~ ‘охват’ → ‘[я] обойму’). Из изложенного следует, что префикс обо-
тоже восходит к примитиву бу. Так как в му, помимо представления ‘я’, заключена отсылка к будущему (‘небо’
~ ‘тьма’ → ‘будущее’; ср. диал. не му пахать ‘не буду пахать’), обойму и обозначает будущее.
Укр. ОДНАК, ОДНАЧЕ. Союз представляет собой, как правило, предикат ко всему высказыванию, и эта
его «позиция», во-первых, не позволяет соответствующему слову-прототипу оставаться именем, во-вторых,

2 Ср.: <укр.> …брови його [Медведюка] – як двi чорнi хмари; а очi його – з-пiд тих хмар двi молнi (М.Шашкевич). ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 15

58
предъявляет союзу требование предикативной самодостаточности. Последнее означает, что слово-союз или
пережило фонетическую модификацию (и потому его предикативная целостность имплицитно-психологична),
или является конструкцией из однозначащих составляющих (ср. ано < а-но, тобто < то-б-то и т.п.). В случае с
укр. однак, одначе имеем второе – предикативное соединение од- и -нак, -наче. Статическое, именное значение
этих составляющих – ‘зад’ (~ ‘тьма’ ~ ‘небо’ ~ ‘верх’ и т.д.), динамически-направительное, «предикатное», –
‘назад’, ‘от’. На основе последнего и сформировалось абстрактное значение разбираемых союзов – значение
контраста, противоположности тому, что было бы нормальным следствием, ожидалось бы и т.п. Ср.: Це –
старший брат. Одначе середульший не видержав, покаявся, признався (Л.Костенко). Центробежная
направленность семантики предлога (укр.) од, в принципе, позволяет не «раскапывать» детали, касающиеся
части од- слов однак, одначе. Отметим, однако, что с этим од-, по нашим данным, находятся в родстве слова ад,
тьма (< тма ~ тва ~ та || > ат, ад), разг. ан (ан нет; н ~ д [Луценко 2004а, с. 228]), ад- из укр. адже и др. Что
касается частей -нак, -наче, то они вполне ожидаемым образом соотносятся с скр. nбk ‘ночь’, лат. пох ‘то же’
(nok-s < nok), русск. ночь и пр. Общий знаменатель этих слов – примитив пи <лат.>, с которым, кроме nбk и т.п.
(nu → nha → nka → nak), можно сопоставлять русск. мга, укр. мла (ну → нва [> на ‘сверху’; ан, но3] → мва →
мва → мла) и под. С номинацией ‘тьмы’ связано и обозначение сравнения (…мва > мов = укр. мов ‘как,
словно’), поэтому часть -наче из одначе = укр. наче ‘как, словно’. Укр. немов, неначе, поскольку тоже являются
предикативными структурами, показывают: сюда необходимо отнести и не, которое может быть также
компаративным (ну > нва > нjа > ня ~ не). Ср.: Господи, які то діти в людей!.. То золото, а не Іван. Він того й
батька піддержує добре… (А. Тесленко). Русск. однако – того же происхождения, что и однак, одначе.
Полагать, что однак, одначе – дериваты слова один (ЕСУМ IV, 161 – с литературой), затруднительно и с
семантической, и со всех прочих точек зрения.
ОСНОВА. Традиционное мнение, в соответствии с которым имя основа необходимо выводить из
сновать [Булаховский 1949, с. 173; Рут 2003, с. 292 и др.], с семантической точки зрения чересчур
приблизительно, чтобы можно было ему доверять. Глагол сновать, конечно, связан с субстантивом основа, но
только тем, что оба эти слова восходят к одному прототипу – примитиву су ‘тьма’ (ср. су-мрак), который,
однако, в этом случае берётся в своей антропоморфной ипостаси, ‘зад’. Соответственно, ‘основа’ = ‘зад’
[~ ‘низ’] ~ ‘опора (остов)’; ‘сновать’ = ‘возвращаться назад (к «основе»)’. В формировании глагольного
значения (‘двигаться взад и вперед, туда и сюда’), безусловно, сыграло роль и то, что ‘зад’, или, точнее, ‘задний
рот’, некогда именовался так же, как ‘передний рот’ (перёд) [Луценко 2003, с. 108]. Особо подчеркнув важность
межконсонантной вставки у <русск.>, конкретно фонетическое развитие от су к основа можно представить
следующим образом: су → сва → сува → снова [> снова-ть] → основа. Отнюдь не исключено, что и наречие
снова (= ‘обратно’ || < ‘зад’) имеет такое же, именное и фонетическое, а не морфологическое, отадъективное
(с-нов-а) происхождение. Поскольку смысл ‘тьма’, как смысл с неточечной семантикой, в силу особенностей
организации языковой системы, в содержательной парадигме должен иметь также аналог с точечной
семантикой, имя основа употребляется и как обозначение ядра, скрытого начала чего-либо (отношений,
политики, хозяйствования и т.д.). Соотнести напрямую эти функциональные оттенки указанного имени с
глаголом сновать (в разных значениях), на наш взгляд, невозможно. Отметим также: то, что некоторые слова с
корнем снов- оказались связанными с ткачеством, – в целом случайный факт. Приняв далеко не единственную и
не очень надёжную, «ткаческую» этимологию слова основа, делать вывод о «важности ткачества в культуре
наших предков» [Березович 2000, с. 119], думается, и преждевременно, и неверно.
ПУШКА. Несмотря на то, что в своё время А.Г.Преображенский (II, 158), опираясь на весьма здравые
доводы, отклонил мысль о заимствовании, слово пушка продолжают считать германизмом [Одинцов 1986,
с. 172; БЕР 2002, с. 21 и др.]. Помимо (скрытых) культурно-идеологических и политических причин, отчасти
виной тому – весьма неубедительное сближение его с некоторыми глаголами (пустить, пускать, пущать и
др.). В действительности пушка – исконное отглагольное имя с инструментальным значением (ср. резать и
овощерезка, рубить и мясорубка и т.п.). Изначально пушка представляла собой некий предмет для пугания
(иначе едва ли можно объяснить, почему в ряде языков пушка – это и ‘жестяная банка’ [Черных 1994, т. II,
c. 86]. Ср. и фразеологизм брать на пушку = ‘брать на испуг, испугом’). Очевидно, со временем его название
перешло на ‘ружьё’ и ‘пушку’, которые к функции пугания звуком добавили функцию поражения. Последнее,
вероятно, как раз и сбило с толку этимологов, которые вариант, связанный с образованием слова пушка от
глагола пугать или похожего на него глагола, до сих пор не имели в виду и не рассматривали. Между тем
выделенной ранее реляции палка – палач (с учётом пересечения названий для орудия и деятеля) неплохо
соответствует отношение пушка (< пухка ~ пужка < пугка || < пугать) – пугач. Различие состоит в том, что в
пределах второй реляции имя на -ка видоизменило второй согласный корня, тогда как в слове на -ач он остался
без изменения (пугка → пугча → пугач). Имя Пугач зафиксировано в словаре Н.М.Тупикова [Тупиков 2004,
с. 325], что, возможно, указывает на него не только как на название предмета, но и название профессии.
Интересно, что чуть ниже у Н.М.Тупикова приведено и имя Пукач. Это слово можно объяснить, «не отходя» от
пугать (…пугча → пукча → пукач). Но оно, возможно, «привязывает» слова пугать и пушка к русск. диал.

3 Тоже противительные союзы. Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

59
пукать ‘стрелять’ (ср. диалектные варианты пуга, пука [= укр. пуха] ‘тупой конец яйца’; по В.И.Далю, пуга ещё
и ‘кнут’, ‘плеть’), укр. пукати ‘стучать’, ‘стрелять’, польск. pukać ‘стучать’, болг. пукам ‘трещать, греметь’ и
т.д. Однако суть предлагаемой здесь этимологической версии слова пушка этот факт, как это понятно,
видоизменить не может.
ПЯТНО, укр. ПЛЯМА. Вопреки распространённому мнению (ЕСУМ IV, 652: «образовано от pęta ‘пята,
нога, копыто’»; ср. [БЕР 1999, с. 203] и др.), исторически слово пятно (= укр. п’ятно, болг. петно, польск.
piętno и т.д.) непосредственно не связано с именем пята. Об этом свидетельствует возможность структурно-
семантически приравнять друг к другу слова пятно и укр. пляма ‘то же’. Эти слова соотносительны между
собой первой своей частью; при этом вторые части-предиканты данных слов с точки зрения семантики тоже
коррелятивны (см. ниже). Соответствующий анализ показывает: пятно – номинация фрагмента ‘тьмы’
(ср. запятнать и др.). Говоря более конкретно, исходно ‘пятно’ = ‘тёмное место’, ‘тёмный участок чего-либо’.
Поскольку при этом номинативно и ‘свет’ – ‘часть тьмы’, слова пятно и пляма обладают способностью
сочетаться с прилагательными белый, бiлий и, что ещё более интересно, этимологически пересекаются со
словом бельмо (ву [см. ниже] = бу; бу → бва → бла → бля → бель, т.е. бель = ‘тьма’). Следует отметить, что
смысл ‘тьма’ восстанавливается для всех структурных элементов слов пятно и пляма. ‘Тьму’ как ‘зад’ (ср.
пятиться) представляют и составляющие слова пята (пя-та). Как и пятно, содержательно, однако, это слово
вторично; не прибегая к натяжкам, установить реляцию прямого словопроизводства между пята и пятно, в
сущности, невозможно. Части пя- (пя-тно) и пля- (пля-ма) – фонетические дериваты уже известного нам
примитива ву ‘тьма’ (см. этюд о слове вухо): 1) ву → вва → пва → пjа → пя; 2) …пва → пла → пля. Вторая часть
слова пятно как отдельное слово (тна) сохранилась в составе украинского фразеологизма анi тни ‘ни зги’
(= ‘ни звёздочки’). В преобразованном виде её отображают слова тень (тна → тня → тень) и *туна
(ср. втуне; тна → туна). Ясно, что и тна (часть по целому), и тень, и туна номинативно представляют смысл
‘тьма’. То же можно сказать о -ма в пляма и -мо в бельмо. В качестве эксплицитного лексического коррелята к
ним необходимо указать в.-луж. mła или укр. мла (< мва || → ма ~ мо), а также нем. Mal ‘(родимое) пятно’.
Слова же тна, тень, туна, части -тно в пятно и -та в пята восходят к примитиву ту, из которого, как было
показано [Луценко 2003, с. 117], непосредственно происходит имя тьма.
СВИНЕЦ. Нашим предкам свинец был известен издавна, о чем можно судить по его упоминаниям в
летопиях. Ср.: Того же лhта владыка Василhй святhй Софiи одину сторону свиньчомъ побилъ, и крестъ
обнови… (Летоп. Авраамки, стлб. 69). Из сказанного ранее (ср. лат. plumbum ‘свинец’ и plumbeus ‘синий’ и пр.
– см. опубликкованный в другом месте этюд о слове олово) ясно, что в именовании свинца отражено название
синего цвета. Следует отметить, что синий/‘синий’ первоначально = ‘тёмный’ [Луценко 2004];
соответствующие цветовые ассоциации нами связываются и со свинцом (ср. свинцовые тучи и т.п.). Однако
выводить имя свинец непосредственно из синий, конечно, было бы неверно. В названии свинца отражено, как
можно думать, вторичное, избыточное, обозначение синего (тёмного) цвета, проигравшее в конкурентной
борьбе со словом синий и потому не сохранившееся. Как отмечалось [Луценко 2004, с. 8], синий – из су ‘тьма’
(су → сна → сьна → сьня → синя → синь ~ синий). Фонетическое развитие, связанное со вставкой у, очевидно,
некогда привело к слову суна ‘тёмная’/‘синяя’ (су → сна → суна [> свана > ст.-сл. слана ‘иней’ || = ‘покров’ ~
‘верх’ ~ ‘небо’ ~ ‘тьма’]), от которого, во-первых, было образовано укр. суниця ‘земляника’ и которым, во-
вторых, после дальнейшего видоизменения указанного вставного у (суна → свина), воспользовались также при
создании слова свинец (свина → свинец). Безусловно, со свинец родственно спина (свина → спина) = ‘зад’ ~
‘тьма’. Но возможно также, что сюда же и укр. свиня, русск. свинья и т.п. (< svin’a; су → сна → сня → суня →
свиня ~ свинья) = ‘чёрная’ ~ ‘грязная’ и пр. Может возникнуть вопрос: как к этим случаям привязать укр.
суниця, которое, конечно, ни с синим, ни с чёрным цветом ассоциативно никак не связано? Определенная
путаница с цветами, возможно, объясняется переносом на землянику названия малины, а до того,
соответственно, переносом на малину названия ежевики, которая как раз представляет тёмно-синий цвет и,
вопреки традиционному мнению, отражает этот факт в своём названии [Луценко 2004, с. 10]. Может быть и так,
что цветовое несоответствие между суниця – свинец объясняется сложным процессом распределения оттенков
между различными обозначениями ‘тёмного’ – ср. укр. ожина ‘ежевика’ и ожинець ‘пурпуровый слизняк,
Murex brandarius’. С этой точки зрения для нас особенно интересно укр. слина ‘слюна’ (< slina), которое как
обозначение ‘влаги’ ~ ‘жидкости’ и, одновременно, номинативный коррелят ‘рта’ ~ ‘тьмы’, ещё в «форме» суна
(> свина ~ слина), могло пересечься с названием ‘крови’/‘красного’ и, далее, быть использовано при
образовании украинского названия земляники.
СЕРП. Выделение в этом «общеславянском» слове, «имеющем соответствия в других индоевропейских
языках» [КЭСРЯ 1971, с.407], и.-е. корня *ser- и расширителя -р- [Черных 1994, т. II, с. 158] – не что иное, как,
мягко говоря, игнорирования материала славянских языков. В части из них в данном слове стоит слоговой
плавный (чешск. srp, слвн. sŕp и т.п.), т.е. их обозначение серпа представляет стадию, предшествующую
названному индоевропейскому корню *ser-! В действительности слово серп происходит из примитива су ‘тьма’
и представляет собой перенос названия ‘молодой луны’ на похожий на неё предмет. Луна же как часть целого
своё имя получила от ‘неба’ ~ ‘верха’ ~ ‘тьмы’. Выражения типа слвн. lunin sŕp ‘серп луны’, чешск. srpek měsнce
‘то же’ скрыто представляют смысловое тождество сочетающихся слов. Фонетически к русск. серп ближе не су
(ср. су-мрак и т.д.), а основа спа- из спа-ть, которая, кстати, тоже происходит из су (су > сва > спа). Объясняя ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 15

60
трансформацию спа > серп, предварительно следует указать на диахроническую тенденцию «отрыва» первого
звука консонантного стыка как фактор фонетического развития слова. Оттягивание начального звука влево
стимулировало его превращение в слог – через стадию заполнения «щели» между согласными сначала
придыханием, а затем слоговым плавным. При этом есть основания считать, что продвижение за стадию
слогового плавного – знак того, что слово пребывает в естественной среде развития, т.е. является своим.
Укажем теперь, как конкретно от спа «дошли» до серп: спа → с-па → сг[h]-па → cр-па [> srp] → сирпа ~ серпа
→ серп. Следует особо подчеркнуть тот факт, что устранение «флексии» -а – это не только способ получения
формы единственного числа мужского рода, лишённой связи с собирательностью, но и средство, при помощи
которого была осуществлена лексикализация значения данной формы. В нередуцированном виде отмеченная
выше стадия серпа сохранена украинским именем серпанок (серпа-нок) ‘дымка’, ‘покрывало’, ‘вуаль’ и т.п.
(= ‘покров’ || < ‘небо’ ~ ‘верх’ ~ ‘тьма’).
СЛЕПОЙ. В тех немногих источниках, где слово слепой не пропущено, сведения о его фонетической и
смысловой истории отсутствуют. Отдельные упоминаемые соответствия к нему (из балтийских языков – см.
ниже), оставленные без семантических и других комментариев, считаются неубедительными [О.Н.Трубачёв –
Фасмер III, 671-672; Топоров 1960, с. 12]. Видимо, имея это в виду, в сравнительно недавно опубликованном
этимологическом словаре русского языка Н.М.Шанский и Т.А.Боброва отметили: «Удовлетворительной
этимологии (слова слепой. – Л.Н.) нет» [Шанский, Боброва 1994, с. 293]. Однако и то решение, которое в своём
словаре отразили эти лингвисты (сближение со слизь, лепить, постулирование семантики ‘с подслеповатыми,
воспаленными, гноящимися глазами’), безусловно, не является надёжным. Наша версия происхождения слова
слепой базируется, во-первых, на определённых семантических идеях, во-вторых, на использованных и в
других этюдах данных о звуковых изменениях. Как показывают наблюдения, значение ‘отсутствие зрения’ у
слова слепота является вторичным, субъективным (в смысле А.А.Потебни). Исходно люди представляли
слепоту как ‘нахождение во тьме’, короче говоря, как ‘темноту’. В древнерусских текстах отнюдь не случайно
слово слепота употребляется в сочетании с прилагательным, посредством которого уточняется, о какой
темноте идёт речь. Ср.: И тогда… на князя Володимера слhпота очьная нападе (Летоп. Авраамки, стлб. 38).
Стало быть, изначально и слепой = ‘тёмный’. Ранее уже было показано, что в основе целого ряда
прилагательных-цветообозначений лежит примитив су (= ‘тьма’; ср. сумрак и т.д.) и что такие адъективы
изначально возникали в форме женского рода [Луценко 2004, с. 9]. Наряду с синий, серый, сизый и др. к су
возможно возвести и форму слепа: су → сва → спа [> спать || < ‘тьма’; ср. слеп и гот. slēpan ‘спать’, англ.-сакс.
slēpan ‘то же’ и др.] → супа [> супиться и пр.] → свапа [> слаба] → свепа → слепа. Номинативно по ‘тьме’ –
‘звезда’ (часть по целому), звезда же – небольшой предмет. Применительно к человеку ‘небольшой’ = ‘малый’,
а ‘малый’ = ‘слабый’ (ср. значения с.-хорв. сла̏б – ‘еле заметный’, ‘неважный’, ‘малоценный’, ‘скудный’,
‘хилый’ и др.). Такой, на наш взгляд, является логика родства между слепой и слабый. Так как, кроме того,
смысл ‘тьма’, несомненно, связан с номинацией прятания, скрывания, а через h соотносятся между собой s и ž
(su = hu; см. другие этюды), отвергнутые прежде сближения слова слепой с лит. žlмbas, žlмbis ‘плохо видящий,
подслеповатый’, žlмbti ‘слепнуть, мутиться (о глазах)’, žlиbti ‘ослабевать’, glиbti ‘то же’, slė̃pti ‘прятать,
скрывать’, латышск. slēpt ‘то же’ [Топоров 1960, с. 12] следует признать вполне корректными. Но, как вытекает
из сказанного, с русск. слепой, укр. слiпий, болг. сляп и т.д. родственны не только приведенные балтийские
слова, но и такие германские, как нем. schlafen ‘спать’, англ. to sleep ‘то же’, нем. Schlaf ‘сон’, англ. sleep ‘то
же’, нем. schwach ‘слабый’ и др.
СНОП. Слово не имет этимологии, ибо нельзя считать таковой тавтологическую отсылку к
общеславянскому *snopъ [Черных 1994, т. II, с. 182; ср. Цыганенко 1989, с. 389]. Безусловно, фонетическая
форма и значение существительного сноп должны быть истолкованы диахронически. Следует отметить, что
множественная семантика имени сноп (ср. сноп цветов, целый сноп и т.д.) позволяет соотносить его со
средствами обозначения ‘тьмы’ (> ‘много’). Ранее было показано, что имеющее количественное употребление
слово сила (ср. укр. сила народу, русск. несметная сила и т.п.) происходит из примитива су ‘тьма’ [Луценко
2003, с. 89, 99, 127]. К этому же примитиву возможно возвести и слово сноп. Имя сноп – результат
экстенсивного фонетического развития су, отмеченный параллельной специализацией значения: су → сва →
спа [> спать || < ‘тьма’] → супа (ср. супиться, слепой [см.] и пр.; сюда, очевидно, и лат. sub ‘под’; ср. реляцию
‘низкий’ ~ ‘подлый’ ~ ‘чёрный’) → снапа (ср. два снопа) → сноп. Помимо русск. сила, лат. manipulus ‘сноп’,
‘пук’, ‘пригоршня’ и ‘отряд’, ‘рота’, ‘толпа’ показывает: номинация предметной множественности связана
также с обозначением ‘руки’. Необходимо иметь в виду, что считающаяся обычно переносной, вторичной,
семантика слова на самом деле представляет его первичное (обобщенное) значение. Наличие у слова сноп
переносного употребления (сноп лучей) – свидетельство того, что оно действительно некогда пережило
функциональную специализацию. В основе специализированного значения этого слова, как и множества
других, лежит базовый смысл ‘тьма’.
СТРЕЛА. В древнерусском стрhла не только ‘стрела’, но и ‘молния’ (ср. и слвн. strйla ‘молния’, ‘удар
грома’ при strйlica ‘стрела’). В современном русском языке значения ‘молния’ у слова стрела уже нет.
Некоторым намёком на него можно считать употребление названного слова в составе оборота как стрела – при
подчёркивании быстроты движения кого-либо. Ср.: Вышед из дому, Алцест остановился на минуту; …и вдруг, Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

61
как стрела, помчался вдоль по Гриммской улице (А.Погорельский. Двойник). Однако чаще, конечно, в
подобных случаях говорят как молния, молнией, с быстротой молнии (ср. чешск. střelbitě ‘стремительно’,
‘молниеносно’, слвн. s hitrostjo strele ‘с быстротой молнии’ и т.п.). Указанные и другие факты позволяют
считать: исходно ‘стрела’ = ‘молния’. Следовательно, происхождение слова стрела необходимо связывать со
средствами обозначения семантического ряда ‘небо’ ~ ‘верх’ ~ ‘тьма’ (см. этюд о слове молния). Есть
основания считать, что это уже известный нам примитив су. Конкретно развитие от су к стрела можно
представить как цепь следующих переходов: су → сва ([~ свя] > др.-русск. совь ‘метательное копьё’) → сла →
сула (> др.-русск. сулица ‘копьё’, ‘сабля’, с.-хорв. су̏лица ‘копье’, ‘пика’, слвн. sъlica ‘то же’ и др.) → cг[h]ала →
срала → страла (ср. н.-луж. stśały ‘лук [оружие]’, др.-в.-нем. stral[a] ‘стрела’, ‘молния’ и др.) → cтрела. Cтало
быть, стрела получила своё название от молнии, а молния как часть целого – от тьмы. Наличие слов Стрибог,
острый, острить, застрять, встрять и пр. (ср. стрела застряла в двери) наводит на мысль, что некогда
стрела и молния могли называться и несколько иначе. И по фонетическим, и по семантическим основаниям
возможно допускать родство между стрела и ствол. Отмеченные в древнерусских текстах гидронимы Сула и
Стрява, безусловно, сюда же. Правда, сложно теперь установить, что конкретно они отражают – тёмный цвет
воды, быстроту течения или неизвилистость русла какой-либо из рек. Реальная связанность молнии с громом и
небесной тьмой обусловила, кроме того, наличие в кругу родственных с обозначениями стрелы слов значений
‘бить’, ‘удар’ (ср. чешск. střela ‘стрела’, ‘пуля’ и ‘удар’, в.-луж. třelić ‘стрелять’ и ‘бить [по воротам]’, н.-луж.
stšйliś ‘выстрелить’ и ‘толкнуть’, польск. ostry strzał ‘резкий удар’ и т.д.), ‘испуг’ (в.-луж. třeleny
‘подстреленный’ и ‘испуганный’, ср. чешск. střelenэ ‘чокнутый’, ‘не в своём уме’; русск. стреляный
[=‘пуганый’] воробей), ‘сиять’,‘сверкать’ (ср. польск. gniew strzela z oczu ‘в глазах сверкает гнев’), ‘верх’
(польск. strzelać ‘стрелять’ и ‘взлетать’, ‘возноситься вверх’, ср. strzelisty ‘остроконечный, стрельчатый’ и
‘высокий, стройный’, ‘возвышенный’) и др. Отнесём сюда и синонимию слов стрельба – огонь и под.
Укр. ТАНОК, русск. ТАНЕЦ. В вопросе о словах, связанных с обозначением понятий ‘танец’,
‘танцевать’, славянская этимология, вопреки фактам (чередования к – ц, к – ч и т.д.), оказалась не на высоте –
малодушно согласилась признать названные слова пришедшими извне, заимствованными [Рут 2003, с. 386]. На
самом деле, как показывают прежде всего укр. танок, диал. танчик, русск. диал. танок (Даль IV, 390), польск.
tańczyć ‘танцевать’ и др., соответствующие слова достаточно надёжно объясняются в славянском лексическом
контексте, представляя в нём не смыслы ‘тянуть’, ‘вытягиваться’, ‘выстраиваться в линию’ [Черных 1994, т. II,
с. 228], а идею стука. Как и русск. диал. полок – из полка, укр. танок – из *танка, от которого, скорее всего,
через ступень депрефиксации, образовалось польск. tańczyć (tanka → zatańczyć → tańczyć). Фонетически *танка
соответствует более раннему тука (тука → тнака → танка; ср. укр. диал. танко ‘танго’, русск. личное имя
Танко [Тупиков 2004, с. 387] и др.), которое в русском языке дало тук-тук и, с s-mobile, cтук и др. В
украинском, опять-таки с s-mobile, указанное тука представлено непосредственно глаголом стукати. Сюда же
и толкать (тука → твака [> така > ток-ток > токать, токовать и др.] → товка → толка-ть), к которому в
качестве соответствия тоже находится личное имя – Талец(ь) [Тупиков 2004, с. 386]. Упомянутое укр. диал.
танко представляет собой, очевидно, прототип пришедшего к нам обратно танго (у которого слово танко
заимствовало более узкое значение). Таким образом, ‘танцевать’ буквально – ‘стучать’, ‘выстукивать’,
‘выбивать (мелодию)’. Что касается русск. танец, то, как и танок, это слово – из *танка (танка → танця →
танець → танец), т.е. по отношению к танок представляет параллель, а не последующую ступень развития.
ТОСКА, ТОЩИЙ. На наш взгляд, по семантике имя тоска исходно – это не ‘ощущение отсутствия
чего-либо’, ‘пустота’ [Цыганенко 1989, с. 431], не ‘давление’, ‘теснота’ (> ‘ощущение беспомощности’)
[Черных 1994, т. I, с. 253] и пр. – при том, что ссылки на связь с тощий, тщета, тщательный и подобные
слова у названных и других лингвистов вполне справедливы. ‘Тоска’ – ‘заноза (в сердце)’, соотв.,
происхождение др.-русск. тъска, русск. тоска следует соотносить с названиями ‘палки’, ‘щепки’, ‘пики’ и т.п.
«деревянных» предметов. Пойдя по этому пути, отметим прежде всего реляцию др.-русск. тъска – дъска
‘доска’, ‘плита’, ‘надпись’ и пр. (Срезн. I, 761). Звуки д и т в этом случае, с одной стороны, можно было бы
рассматривать просто как технические взрывные согласные перед щелевым с. С другой стороны, что кажется
более вероятным, напротив, как ко вторично появившемуся можно относиться к с (*тка > т-h-ка > тска;
…т-h-ка > д-h-ка > дска; придыхание – для подчеркивания определенности первого звука). После согласных д,
т из вокального призвука далее постепенно мог развиться гласный о (ср. его отсутствие в тщета, вотще,
тщетный, др.-русск. цка = дъска, дьска). Между прочим, наличие у др.-русск. дъска значения ‘надпись’,
вероятно, указывает на него прежде всего как на имя источника, орудия письма (острого предмета), а не как на
обозначение ‘доски’, ‘плиты’. Однако, хотя объяснение, предполагающее преобразование *тска (> цка)
непосредственно в тоска вполне удовлетворительно, нам кажется, что в качестве основного всё же следует
принять другое – связанное со вставкой у: тска → туска (ср. тусклый; рассмотрение вопроса о деталях
семантической связи между тоска и тусклый опускаем). Из туска, далее, возникло троска (туска → тг[h]аска
[ср. укр. диал. траска ‘трiска’] → троска), которое в форме трiска ‘щепка, щепа’, как известно, представлено в
украинском. Показательна связь слова трiска с глаголом розтрощити ‘разбить (вдребезги)’, ‘раздробить’,
‘разнести’, ‘расколотить’. В форме без икавизма, троска, ближайший коррелят слова тоска представлен в
польском, где troska значит ‘забота’, ‘беспокойство’, ‘хлопоты’ (ср. troskać ‘тревожить’, ‘беспокоить’, troszczyć ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 15

62
się ‘печься, беспокоиться о ком-либо’). В фонетическом плане слово тоска – следствие того, что г(h) в *тгаска
не усилился в р, а просто исчез (ср. брат и диал. бат ‘то же’, укр. крапля и капля и др.). Что касается слова
тощий, то в частностях его возникнование из *тска отличается от описанного выше перехода *тска →
тг[h]аска → тоска (прилагательное тощий возникло так: тска → тсча ~ тща → тощ ~ тощий). При этом
семантически тощий/‘тощий’ не ‘пустой’ [Цыганенко 1989, с.432], а ‘похожий на доску (палку, щепку)’,
‘(плоский) как доска’ и т.п.

Литература
БЕР 1999, 2002: Български етимологичен речник. Т. V. – София, 1999. – 860 с.; Т. VI. – София, 2002. –
887 с.
Березович 2000: Березович Е.Л. Этимологический словарь русского языка для школьников. –
Екатеринбург, 2000. – 206 с.
Булаховский 1949: Булаховский Л.А. Деэтимологизация в русском языке // Труды Института русского
языка. Т. I. – М.; Л., 1949. – С. 147-209.
Виноградов 1999: Виноградов В.В. История слов. – М., 1999. – 1138 с.
Гамкрелидзе, Иванов 1984: Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. I-
II. – Tбилиси, 1984. – 1331 с.
ЕСУМ: Етимологічний словник української мови. – Т. 1-й. – Київ, 1982. – 632 с.; Т. 2-й. – Київ, 1985. –
571 с.; Т. 3-й. – Київ, 1989. – 551 с.; Т. 4-й. – Київ, 2004. – 655 с.
Желєзняк 1994: Желєзняк І.М. Слов’янські антропонімні композити на -staj-/-stoj- // Мовознавство. –
1994. – № 2-3. – С. 39-48.
КЭСРЯ 1971: Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского
языка. – М., 1971. – 542 с.
Луценко 1997: Луценко Н.А. Из записок по диахронической семантике: „тишина” // Теоретическая и
прикладная семантика. Парадигматика и синтагматика языковых единиц. – Краснодар, 1997. – С. 17-26.
Луценко 2001: Луценко Н.А. От языка к мифу // Филологические исследования. Вып. IIІ. – Донецк, 2001.
– С. 269-282.
Луценко 2003: Луценко Н.А. Введение в лингвистику слова. – Горловка: Изд-во ГГПИИЯ, 2003. – 142 с.
Луценко 2004: Луценко Н.А. Из записок по диахронической семантике: ‘синий’ // Нова філологія. –
Запоріжжя, 2004. – № 1 (20). – С. 5-13.
Луценко 2004а: Луценко М.О. Етимологічні спостереження // Функціонально-комунікативні аспекти
граматики і тексту. Зб. наукових праць, присвячений ювілею А.П.Загнітка. – Донецьк, 2004а. – С. 224-230.
Мартынов 1986: Мартынов В.В. Славянские протезы и этимологическая эвристика // Этимология 1984. –
М., 1986. – С. 128-132.
Одинцов 1986: Одинцов Г.Ф. Основные линии семантического развития названий оружия в русском
языке // Этимология 1984. – М., 1986. – С. 171-175.
Рут 2003: Рут М.Э. Этимологический словарь русского языка для школьников. – Екатеринбург, 2003. –
432 с.
Топоров 1960: Топоров В.Н. Из праславянской этимологии // Этимологические исследования по
русскому языку. Вып. I. – М., 1960. – С. 5-15.
Трубачев 2002: Трубачев О.Н. Опыт ЭССЯ: к 30-летию начала публикации (1974 – 2003) // Вопросы
языкознания. – 2002. – № 4. – С. 3-24.
Тупиков 2004: Тупиков Н.М. Словарь древнерусских личных собственных имён. – М., 2004. – 895 с.
Цыганенко 1989: Цыганенко Г.П. Этимологический словарь русского языка. – Киев, 1989. – 511 с.
Черных 1994: Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2-х тт. –
М., 1994. – Т. I. – 623 c. – T. II. – 560 c.
Шанский, Боброва 1994: Шанский Н.М., Боброва Т.А. Этимологический словарь русского языка. – М.,
1994. – 400 с.
ЭСРЯ 1968: Этимологический словарь русского языка. Том I. Вып. 3. Под руководством и ред.
Н.М.Шанского. – М., 1968. – 284 с.
ЭССЯ 1994: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 20. –
М., 1994. – 256 с.
Bulat 1923-1924: Bulat P.K. Drvo i čovjek // Slavia. – 1923-1924. – Roč. II. – Seš. 4. – S. 613-627.

The article provides the reader with the author’s etymological observations. The story is based on overcoming
the conservatism of traditional etymology. The author makse use of new ideas relating to the organization of the
semantic structure of the language as well as tendencies of the development of vowel and consonant sounds. The word
as such, is understood as the result of a predicative act, as a bearer of implicit predicativity.
Keywords: lexical etymology, sound transitions, semantic paradigms, predicative nature of the word.
Надійшла до редакції 4 вересня 2006 року.