У статті розглядаються граматичні особливості побудови текстів зурахуванням того, як в них
відображаються властивості і відношення фактів об’єктивної дійсності, а також комунікативні настанови
автора тексту.
Ключові слова: семантичний зсув, інтерпретація тексту, синтагматика тексту, відображення досвіду.

В последнее десятилетие в лингвистике противопоставление семантики и грамматики утратило
актуальность. С одной стороны, исследователи отмечают, что «в числе основных тенденций
постструктуралистского этапа развитии лингвистики можно назвать: 1) обращение к исследованию языковых
единиц, больших чем слово, и 2) требование вполне эксплицитного и исчерпывающего характера
лингвистического описания» [Булыгина, Шмелев 1997, с. 15]. А с другой стороны, «все чаще в работах,
посвященных анализу грамматических категорий, начинают присутствовать такие когнитивные понятия, как
«наблюдатель», «субъект восприятия», «экспериенцер», «субъект сознания», «поле зрения», «перцептуальное
пространство», «личная сфера» и т.п.» [Кравченко 2001, с. 221], то есть грамматика рассматривается с позиций
использующего ее субъекта. Такой поворот во многом обусловлен тем, что лингвистика признала основным
своим объектом текст и дискурс, которые выступают как форма существования языка. С этой точки зрения
грамматика обладает самостоятельным значением, которое оказывает принципиальное влияние на
формирование концептуальной информации в тексте. То есть выбор автором определенной грамматической
конструкции обусловлен его целями в той же мере, что и выбор лексики. Таким образом, грамматика с точки
зрения современной лингвистики должна рассматриваться не просто как набор абстрактных форм-конструктов,
но как способ передачи определенного отношения к фактам и явлениям объективной действительности, и в
конечном счете как отражение индивидуального опыта.
В связи с этим мы ставим перед собой следующую цель: на примере художественных текстов
проанализировать роль грамматических конструкций в преобразовании семантики языковых единиц,
составляющих текст.
Достижение этой цели предполагает решение следующих задач:
© Дорофєєв Ю.В., 2007 Розділ VI. Лінгвістика тексту

445
– выяснить, какую роль играют грамматические формы и конструкции в преобразовании семантики
языковых единиц;
– определить, как соотносятся семантическая валентность и синтагматические свойства языковых
единиц;
– описать грамматические особенности построения текстов, учитывая отражение в них свойств и
отношений фактов объективной действительности и коммуникативные установки говорящего.
Лингвистами давно замечено, что лексически «пустая», но выстроенная по законам грамматики фраза
обладает определенной семантикой. Так, Б.М. Гаспаров, анализируя известный пример Л.В. Щербы «Глокая
куздра штеко будланула бокра…», отмечает: «несмотря на то, что нам заведомо незнакомы составляющие эту
фразу “слова” и их предметное значение, говорящие по-русски не испытывают никаких затруднений в
определении грамматических форм и синтаксической роли этих псевдослов и оказываются в состоянии
представить себе общие смысловые параметры высказывания, вытекающие из его грамматической структуры.
Мы понимаем, что ‘глокая куздра’ означает субъект женского рода, по-видимому, одушевленный, с неким
атрибутом; ‘будланула’ — глагол, передающий однократное и интенсивное действие в прошедшем времени;
‘штеко’ — квалифицирующее наречие, относящееся к характеристике этого действия; ‘бокр’ — объект мужского
рода, одушевленный, на который действие направлено. Все это так; вопрос лишь в том, откуда, на какой
основе, возникает это наше понимание?
Когда я представляю себе выражение ‘глокая куздра … будланула’, в моем сознании возникает не чисто
грамматическая, абстрактная идея об одушевленном субъекте женского рода, совершившем некое однократное
действие, но более конкретизированный и осязаемый, жанрово и тематически окрашенный образ». [Гаспаров
1996, с. 95-96]. Именно этот образ во многом и определяет семантику приведенного примера, то есть он
соотносится в сознании носителя языка не только с определенными грамматическими категориями, но и с
типической семантикой, характерной для представленных в высказывании грамматических форм.
С другой стороны, семантичность грамматических форм можно продемонстрировать на
противоположном примере. Для этого возьмем первое предложение из романа И. Ильфа и Е. Петрова
«Двенадцать стульев» и запишем все составляющие его единицы в начальной форме и в алфавитном порядке
(то есть вне грамматики): «быть, в, вежеталь, голова, город (2), же, житель, заведение, затем, и (2), казаться,
лишь, много, освежить, остричься, парикмахерская, побриться, похоронный, процессия, рождаться, сразу, так,
уездный, умереть, что, чтобы, N». Общий смысл такого псевдовысказывания также поддается истолкованию в
какой-то мере, однако очевидно, что этот смысл останется абстрактным в той же степени, в какой языковая
система абстрактна по отношению к тексту.
Опираясь на работы М.А. Шелякина, мы разграничиваем области семантики и грамматики следующим
образом:
1) «Семантическая система языка представляет собой информационную модель того или иного
антропоцентрического отражения, измерения и интерпретации объективного и субъективного мира и
различается от языка к языку в зависимости от жизненных обстоятельств и в соответствии с культурно
обусловленной концептуализацией внутреннего и внешнего мира его носителями» [Шелякин 2005, с. 132].
2) «Грамматическая подсистема обозначает наиболее общие и существенные свойства и отношения
событий, а также интерпретацию их говорящим, его коммуникативные установки и тем самым организует из
слов сообщения о событиях» [Шелякин 2005, с. 148-149].
Такой подход обусловлен тем, что «сейчас хозяин-человек разными путями, в разных концепциях
возвращается в науку о языке. Это важнейшая и нелегкая задача – вернуть человека в лингвистику на
подобающее ему место» [Золотова 2001, с. 107]. В связи с этим грамматика языка должна рассматриваться «как
знаковая система представления знаний, а каждая грамматическая категория соотносится с определенным
существенным аспектом когнитивной обработки информации» [Кравченко 2001, с. 222]. В этом случае
грамматика перестает быть автономной областью лингвистики, а включается в общий дискурсивный контекст,
то есть становится одним из способов представления индивидуального человеческого опыта.
И здесь возникает проблема интенционального использования языковых единиц при продуцировании
текста: «когда лингвист сталкивается с тем, что некоторое конкретное языковое выражение передаёт в
некотором конкретном случае то или иное конкретное сообщение, он должен решить, передается ли данная
информация конвенциональным или неконвенциональным способом» [Булыгина, Шмелев 1997, с. 254-255].
Не подлежит сомнению, что любой «говорящий, владеющий синтаксическими и семантическими
правилами данного языка, способен отделить “правильные”, или “грамматичные”, высказывания на этом языке
от “неправильных” (“неграмматичных”) на основании того, соблюдены или не соблюдены в них правила
синтаксического и семантического построения» [Гаспаров 1996, с. 311]. Однако неверная с системно-языковой
точки зрения форма может быть вполне уместной в тексте, более того, построение текста во многих случаях
требует от говорящего неконвенционального использования языковых средств. Часто эта
неконвенциональность, если она не выражена достаточно контрастно, остается за пределами внимания
воспринимающего текст, однако лингвистический анализ конкретного высказывания, основанный на ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 15

446
дистрибутивном методе, позволяет определить отклонения от нормативного употребления и оценить их
интенциональность.
Так, в сочинении на вступительных экзаменах в вуз нам встретилась следующая фраза: «Девушка,
которой все равно куда выйти замуж». Очевидно, в рамках сочинения, предполагающего не только знание
художественного произведения, но и умение выражать свои мысли, мы будем расценивать подобные случаи
как речевые ошибки. Однако если мы поместим этот отрывок в иной контекст, то окажется, что перед нами
непреднамеренно сформулированный афоризм, вполне уместный в других видах речи (в публицистике, в
литературе). Автор расширил значение конвенциональной фразы «все равно, за кого выйти замуж», определив
брак как понятие пространственное, то есть главным новоприобретением здесь оказывается смена места
жительства.
Рассмотрим другие примеры.
Стихотворение В. Высоцкого «В дорогу живо…» завершается следующими строками:
Мы не умрем мучительною жизнью,
Мы лучше верной смертью оживем.
Неконвенциональность этой фразы сразу же воспринимается носителем языка. С точки зрения языковой
системы здесь нарушена семантическая сочетаемость (глагол умереть обозначает процесс противоположный
жизни, а глагол ожить противоположен по значению слову смерть) и грамматическая конструкция (в русском
языке встречается только сочетание умереть правильной смертью, воспринимаемое как разговорное, а в
приведенном примере для этой конструкции используется глагол ожить). Аномальность этого предложения
состоит не в нарушении сочетаемостных ограничений лексем умереть и жизнь, а в нарушении наших
представлений о мире. Следовательно, использование аномальной конструкции призвано отразить авторский
опыт, индивидуальное восприятие мира, вступающее в противоречие с читательским опытом.
В приведенных строках, как видим, происходит семантический сдвиг, который обусловлен тем, что
слова жизнь и смерть употребляются в сочетании с глаголами, которые вносят в их значение дополнительные
семы. А в результате происходит переосмысление того, что представляют собой жизнь и смерть. С точки
зрения автора, выбирать предстоит между будущей жизнью предателя и смертью, соответствующей моральным
нормам общества (достойной). То есть люди сталкиваются с ситуацией, когда высшая ценность – человеческая
жизнь – теряет свое значение, и предпочтительнее выбрать смерть.
Обратимся к примеру из стихотворения Е. Евтушенко «Непонятным поэтам»:
Я формалистов обожал,
глаза восторженно таращил,
а сам трусливо избежал
абракадабр и тарабарщин.
Неконвенциональным здесь является использование формы множественного числа от существительных
абракадабра и тарабарщина, имеющих сходную семантику (нечто недоступное пониманию, бессмысленное).
Использование здесь такой формы указывает не просто на количественные изменения, а подчеркивает
распространенность бессмысленных по своей сути текстов.
Интересно использование разговорной формы родительного падежа сапогов в стихотворении
И. Кормильцева «Железнодорожник»:
Последний поезд на небо отправится в полночь
С полустанка, покрытого шапкой снегов.
Железнодорожник вернется в каморку,
Уляжется в койку, не сняв сапогов.
Сама форма достаточно распространена, однако в данном контексте она соотносится с другими
языковыми единицами, которые обозначают безразличие к происходящему. См. далее:
Посмотрит на чье-то увядшее фото,
Нальет и закусит соленой слезой,
Достанет берданку, раскроет окошко
И будет сшибать звезду за звездой.
Проанализируем пример из прозаического произведения: Снимки его тех лет потеряли отчётливость,
как будто камере передавалась какая-то странная нетвёрдость руки. Впрочем, критики объясняли эту
нечёткость революционным волнением, этим необходимым компонентом соцреализма, а вовсе не
злоупотреблением горячительных напитков (В. Аксёнов). Здесь нарушены правила управления русского
языка: существительное злоупотребление требует после себя творительного падежа. При нормативном
использовании фраза имела бы количественное значение (много выпивать), а вместо этого автор подчеркивает
самостоятельность двух корней, входящих в слово злоупотребление, то есть конструкция получает значение
употреблять во вред себе.
Приведенные примеры убедительно свидетельствуют, что «акт употребления той или иной формы
представляет собой акт утверждения определенного способа видения выражаемого опыта, определенной
перспективы» [Гаспаров 1996, с. 242]. Семантические изменения, происходящие в рассмотренных языковых
единицах, обусловлены грамматической конструкцией (ближайшим окружением, морфологическими Розділ VI. Лінгвістика тексту

447
свойствами и т.д.). Соответственно, в таких случаях следует вести речь «о взаимодействии разных компонентов
предложения, оказывающем влияние на каждый выбор из нескольких возможных толкований тех
дополнительных (т.е. грамматических в широком смысле) характеристик, которые возникают в предложении»
[Булыгина, Шмелев 1997, с. 39].
В рассмотренных выше примерах так называемая грамматическая аномалия присутствует в явном виде,
однако с нашей точки зрения, любые приращения значений (гиперсемантизация, семантический сдвиг)
формально обусловлены именно синтаксической конструкцией, избранной автором. Здесь вступает в действие
синтагматика, то есть «сочетания языковых единиц в их временной последовательности в речи» [Шелякин
2005, с. 59]. При этом нужно учитывать, что синтагматика изучает «не только сочетаемостные свойства
языковых единиц, но и преобразования, которым они подвергаются при соединении» [Шелякин 2005, с. 60].
Поэтому семантическая валентность в речи во многом зависит от грамматических свойств отдельных языковых
единиц, и преобразование семантической структуры каждого слова, входящего в состав предложения,
определяется его окружением в той же степени, что и парадигматическими отношениями в рамках отдельного
текста.
Рассмотрим ряд примеров, иллюстрирующих взаимовлияние парадигматических и синтагматических
отношений в тексте.
Афоризм Чистую прибыль можно получать только грязными деньгами строится с точки зрения
языковой системы на употреблении в одном контексте антонимов. Однако, юмористический эффект здесь
возникает не только благодаря контрастности двух прилагательных, он обусловлен и рядом других факторов.
Во-первых, словосочетания чистая прибыль и грязные деньги выступают как цельные номинативные единицы.
Во-вторых, они не противопоставляются в тексте, а сополагаются путем особого построения фразы. Таким
образом, мы соотносим значения этих словосочетаний благодаря, прежде всего, синтаксической конструкции,
указывающей на синтагматические отношения между этими языковыми единицами.
Другой пример, соотносительность рефренов в стихотворении И. Кормильцева «Крылья»:
Где твои крылья, которые
Так нравились мне?

Кстати, где твои крылья,
Которые нравились мне?

Мы погибнем без этих крыльев,
Которые нравились мне.
В этом примере обращают на себя внимание два момента: во-первых, использование вводного слова
кстати, во-вторых, отсутствие вопроса в заключительной строфе. Слово кстати вследствие его употребления в
данном контексте вносит дополнительное значение обычности, неважности, вопрос задается между делом.
Отсутствие вопросительной интонации в заключительной строфе подчеркивает, что две приведенные строки
являются не дальнейшим рассуждением о роли крыльев в жизни человека, а ответом на поставленные ранее
вопросы.
Еще один пример из поэзии И. Кормильцева:
Но река широка, река глубока,
Река уносит нас, как облака.
Двадцать тысяч дней и ночей пройдет
Человек родился – человек умрет.
Использование тире в последней строке не обусловлено правилами пунктуации и является так
называемым авторским знаком. Однако, ставя здесь тире, автор без сомнения вносит дополнительный оттенок в
семантику синтаксической конструкции. Преобразование семантики становится заметно, если мы изменим
пунктуацию и поставим вместо тире запятую. В этом случае мы получим последовательность определенных
событий. Постановка тире вносит два оттенка значения: во-первых, внезапность смены одного процесса
другим, во-вторых, указывает на причинно-следственную зависимость между рождением и смертью. Таким
образом, вся конструкция указывает на неотвратимость и неизбежность смерти.
Возникновение любого переносного значения у слова также обусловлено его синтагматическими
свойствами. Так, в стихотворении В. Набокова «Расстрел» в следующих строках находим метафорическое
использование глагола глядеть:
Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
В глаза, как пристальное дуло,
Глядит горящий циферблат.
Бесспорно, преобразование семантической структуры слова глядеть, благодаря которому оно может
сочетаться с неодушевленными предметами, определяется именно синтагматикой. Но такое аномальное ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 15

448
употребление глагола оказывает влияние и на весь текст: циферблат выступает заместителем тех, кто
расстреливает.
И еще один пример из стихотворения Е. Евтушенко:
О, непонятные поэты!
Единственнейшие предметы
белейшей зависти моей…
Я – из понятнейших червей.
Прилагательные, употребленные здесь в синтетической форме превосходной степени обычно либо
образуют эту форму аналитическим путем, либо (единственный) вообще не могут ее образовывать. Благодаря
этому форма превосходной степени вносит в текст дополнительный ироничный оттенок.
Итак, мы убедились, что грамматические конструкции отражают авторскую позицию, в не меньшей
степени, чем номинативные компоненты текста, и, таким образом, говорящий и мыслящий человек, его
отношение к другим людям проявляются в тексте через все многообразие языковых средств. Следовательно,
взаимовлияние грамматики и семантики в тексте представляет собой закономерное явление и определяется
интенциями автора, стремящегося запечатлеть в тексте свое видение мира, которое, в свою очередь, расширяет
возможности использования языковой системы и влияет на ее развитие. При этом чем оригинальнее будет
взгляд на мир, тем в большей степени автору необходимо будет прибегнуть к неконвенциональному
использованию языковых средств.
Таким образом, дискурсивность (диалогичность, интертекстуальность) традиционно приписываемые
словам и словосочетаниям, распространяются на грамматические конструкции в не меньшей степени. По
убеждению Б.М. Гаспарова, «смысл каждой грамматической формы в каждом случае ее употребления лежит на
пересечении множества разнонаправленных факторов. Характер предметного значения слова, выступающего
носителем данной формы, его стилевая и жанровая принадлежность, образная яркость, эмоциональная
заряженность, потенциальное его место в высказывании и характер других слов и выражений, с которыми оно
может в этом месте сочетаться, ситуативные и тематические параметры высказывания, наконец, даже
фонический облик словоформы (например, ее длина) — все эти факторы и их переплетения оказывают свое
воздействие на характер смысла и потенциал употребления грамматической категории, реализуемой в данной
словоформе в данном случае ее употребления» [Гаспаров 1996, с. 212].
На основании сказанного можно сделать следующие выводы.
Во-первых, грамматические особенности организации каждого конкретного текста играют важную роль
в формировании общей концептуальной информации. В процессе восприятия текста происходит его
переструктурирование: в сознании реципиента на образно-понятийном уровне вначале соотносятся друг с
другом части, связанные синтагматически, а уж затем и единицы, расположенные дистантно. Перецентровка,
перемещение смыслового центра текста от одного отрезка к другому, проходит вслед за развитием мысли
автора и влечет за собой сопоставление значимых частей произведения, вследствие чего в сознании реципиента
появляются какие-то новые смыслы. Именно на этой основе происходит формирование концепта (идеи) текста.
Во-вторых, грамматические конструкции отражают свойства и отношения фактов объективной
действительности, а также интерпретацию их говорящим. Такое понимание грамматики позволит лингвистам
рассматривать организацию текста в тесной взаимосвязи с его содержанием, и, как следствие, объяснить,
почему данное содержание требует именно такого способа выражения.

Литература
Булыгина, Шмелёв 1997: Булыгина Т.В., Шмелёв А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале
русской грамматики). – М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. – 576 с.
Гаспаров 1996: Гаспаров Б. М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. – М.:
«Новое литературное обозрение», 1996. – 352 с.
Золотова 2001: Золотова Г.А. Грамматика как наука о человеке. / Русский язык в научном освещении,
№1, М. 2001., с.107-113.
Кравченко 2001: Кравченко А.В. Знак, значение, знание. Очерк когнитивной философии языка. –
Иркутск: Издание ОГУП «Иркутская областная типография № 1», 2001. – 261 с.
Шелякин 2005: Шелякин М.А. Язык и человек: К проблеме мотивированности языковой системы. – М.:
Флинта: Наука, 2005. – 296 с.

This present paper is limited to the particularity of the construction of the texts from the point of view of the
reflection of the facts of the objective reality in it and an author’s interpretation of them.
Keywords: semantic change, interpretation of the text, syntactic of the text, resistance of experience.

Надійшла до редакції 15 вересня 2006 року.