У статті здійснено спробу осмислення автобіографічного творів «На берегах Неви» та «На берегах
Сени» з позицій реалістичних та екзистенціальних традицій емігрантської літератури.
Ключові слова: І.Одоєвцева, література російського зарубіжжя, мемуари.

Книга «На берегах Невы» И.Одоевцевой создавалась в начале 60-х годов в Париже, издана в 1967 году в
США, переиздана в 1988 году на родине. По мнению критика А.Арьева, «…особенностью этих мемуаров
является то, что в них литературная жизнь Петрограда воссоздана в манере, отрицающей временную
дистанцию, временной разрыв» [1, с.248]. Однако это суждение не совсем верно, т.к. мемуаристка часто
нарушает хронологический принцип лирическими отступлениями типа «Сегодня я вспоминаю…», «Много
позже я узнала…» или «Годы спустя я узнала об этом…». Нельзя также согласиться с утверждением, что
воспоминания – это роман о Гумилеве, «…это роман с двойным фокусом: конкретная реальная фигура мэтра
рисуется на фоне силуэта идеального поэта – Блока» [1, с.248]. Да, Блок, несомненно, описан мемуаристкой в
особом, но ничуть не идеальном ключе. Это такой же человек, как и другие, только с великим талантом.
Читателю, открывающему «На берегах Невы», книга может показаться нагромождением фактов, случайным
подбором лиц и событий. Однако в этом «беспорядке» существует определенная логика, своя завязка – приход
героини в «Живое слово», развитие действия, кульминация и развязка – отъезд из Петербурга навсегда. Каждый
герой (или большинство из них) какими-то своими чертами скреплен с основным стержнем – поэзией. К.Кедров
отмечает, что «литературная школа акмеизма ощутима у Ирины Владимировны и в стихах, и в мемуарах, и
даже в отношении к жизни: все ясно, чисто, классически просто и достоверно» [2, с.4]. Целью данной статьи
становится определение типа художественного сознания в автобиографической прозе И.Одоевцевой как
способа раскрытия авторской концепции.
© Рєзник О.В., 2009 Розділ VI. Проблеми лінгвістики тексту, дискурсології, дискурс-аналізу

187
Повествование строится в основном хронологически, с многочисленными возвратами назад и
забеганиями вперед, что вполне естественно для мемуарных произведений.
В своем предисловии Одоевцева обозначает основные принципы дальнейшей наррации: «Это не моя
автобиография, не рассказ о том,
Какой я была,
Когда здесь на земле жила…» [3, с.11]
Таким образом, она практически сразу отказывается от принятой в мемуарах автобиографичности как
последовательной записи всех биографических вех нарратора. Она не хочет описывать детство, отрочество и
юность, родителей и, «как полагается в таких воспоминаниях, несколько поколений своих предков – все это
никому не нужно» [3, с.11]. Одоевцева, желавшая быть непохожей ни на кого в стихах, продолжает такой же
подход и в мемуарах. Она подчеркивает, что вовсе не стремится пережить заново те трагические, страшные и
прекрасные первые пореволюционные годы. Однако чтобы передать тех людей, надо было передать то время.
Так, говоря о «кронштадтских днях», она упоминает и о достигших высшей точки напряжении, волнении и
ожидании перемен, которые царили в Петербурге, и о глухих выстрелах с оставшихся верными революции
крейсеров, и о красном, «трагическом» закате над белыми, покрытыми снегом крышами. И тут же –
жужжащий, как улей, переполненный Дом литераторов, куда стекаются «самые достоверные» слухи. И хотя
Одоевцева настаивает на предельной объективности(«я только глаза, видевшие их, только уши, слышавшие их»
[3, с.11]), в наррации заметны и авторский внимательный взгляд, и критически-ироническое отношение в
первую очередь к себе. Тем более, что Ирина Владимировна все время подчеркивает, что она пишет о тех, кого
любила. Все это дает возможность рассматривать уже с первых страниц мемуары Одоевцевой как образец
усиления авторского присутствия в русской мемуаристике первой волны эмиграции. Особенно это
обстоятельство заметно во второй половине мемуаров, когда каждая страница как бы сбивается с линейного
повествования, литературные портреты-характеристики становятся все короче, сквозной темой становятся
размышления о смерти и бессмертии. Подбор эпизодов и действующих лиц заставляет читателя почувствовать
нарастающую угрозу, скорый отъезд.
Хотя мемуары «На берегах Сены» являются второй частью дилогии, сложно утверждать, что они
продолжают первую. Особенно это заметно в авторской позиции. Если в «На берегах Невы» время и персонажи
подаются параллельно, то в новом произведении пространственно-временной континуум строится иначе.
Во-первых, постоянно нарушается линейность повествования, потому что нарратор все время делает
лирические отступления в те года, когда Одоевцева только становилась поэтом или женой. Она стремится
воскресить свои отношения с уже умершими Гумилевым, Адамовичем, уделяет большое внимание своим
отношениям и собственно личности Георгия Иванова. Во-вторых, она практически не датирует встречи с тем
или иным деятелем искусства, т.к. важнее запечатлеть его уходящую натуру, чем то или иное обстоятельство
окружающей жизни – парижский дождь или жаркая Ницца ничего нового, с ее точки зрения, не добавляют к
описываемому облику. В то же время Петербург выступал не только фоном, но и самостоятельным
персонажем, много говорившим памяти изгнанников. Поэтому, описывая во второй книге тревожные
кронштадтские дни зимы 1920 года, Одоевцева практически дословно цитирует аналогичный эпизод из «На
берегах Невы». Однако рядом с уже привычными героями – поэтами появляются новые – картежники-шулера.
Попутно выясняется, что в то время, когда одни уже год не видят мяса и таскают воду с улицы по скользкой
лестнице, те, кто у власти, могут пировать и тратить казенные деньги. Такой прием «сопутствующей
характеристики» был свойственен для первой части мемуаров, но практически не встречается во второй.
Именно это стремление воскресить в мемуарах образ родной страны, запечатлеть не только ее страшные, но и
прекрасные стороны коренным образом отличает «На берегах Невы» от «На берегах Сены». И если в первой
части рассказчица как бы приглашает героев ожить на страницах мемуаров, то во второй части они чаще всего
приходят к ней сами, просят написать о них «всю правду» именно ее, Ирину Одоевцеву.
В основе первой части мемуаров лежит литературный образ (прямая цитата из стихотворения Г.Иванова)
берегов Невы, связанный с петербургским дискурсом, получившим новое раскрытие в литературе серебряного
века. Причем для нарратора город выражается в двух измерениях – природном (когда главка начинается с
отступа и временного уточнения) и персонифицированном. В последнем случае восприятие Петербурга (или
Петрополя) зависит уже не столько от точки зрения автора, сколько от того, кто находится рядом. Особенно
наглядно это можно продемонстрировать на примере эпизода прогулки с Мандельштамом. Белые ночи – и Поэт
тоже бледен и взволнован. Его высказывания – не просто воспоминания, как у Гумилева, или поток
ассоциаций, как у Белого. Они однонаправленны – линейно выстраиваются мифы. Мандельштам начинает с
музыки, которая настолько сильна и правдива, что рождает у него ощущение собственной несостоятельности
(самозванства), переходит к мифу о петербургском извозчике и закономерно – к мифу Петербурга.
Примечательно, что Одоевцева неосознанно продолжает на этих страницах традиции Ф.М.Достоевского и
А.Белого в изображении города: «Кажется, еще минута, и этот «гранитный рай» растает и растворится в белом
сиянии. Останется только белое небо и белые воды Невы» [3, с.156]. А.Арьев не прав, утверждая, что
«читатель, разыскивающий бытовые подробности жизни Петрограда в первые послереволюционные годы,
узнает из книги «На берегах Невы» не очень много, лишь несколько колоритных штрихов» [1, с.251]. Место ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 18

188
действия для художницы не менее важно, чем само действие, потому-то она “ломает” повествовательную
линию, ретродуцируя ее описанием Города, и в то же время связывая им все кажущиеся разрозненными
эпизоды воедино. Потому-то и герои видят не реальные улицы и дома, а лишь знаки Петербурга, создающие у
каждого определенное настроение. В описании Города Одоевцева использует не только сходные с
предшественниками предметные детали, но и цвета, придавая, однако, им свой собственный смысл. Петербург
в ее изображении – категория и психологическая (в духе Достоевского), и символико-историческая. Именно
город оказывается ответственным за лирическую (субъектную) линию мемуаров больше, чем персонажи. Так, в
восприятии Мандельшама у каждого из домов – свой голос и собственная мелодия, неповторимое лицо (мысль
о родстве музыки и поэзии прозвучит и в статьях поэта), однако все вместе они рождают чувство щемящего
одиночества, столь присущее петербургскому дискурсу русской литературы.
И тут же на страницах мемуаров возникает авторской волей новый петербургский миф (или творец
нового петербургского мифа) – Андрей Белый. Он признается рассказчице (или самой вечности) в том, что
нигде в мире не был так несчастен, как в Петербурге, что в своем романе он пересоздал Петербург: «Мой
Петербург – призрак, вампир, материализовавшийся из желтых, гнилых лихорадочных туманов, приведенных
мною в систему квадратов, параллелепипедов, кубов и трапеций» [3, с.221]. Трагизм изложенного
подчеркивается своеобразной экспозицией – в солнечный майский день Гумилев замышляет тайные,
конспиративные встречи. Одоевцева вручает ему(случайно или зная символику цветов?) на прощание ветку
сирени – и эту же сирень Белый просит отдать Блоку – как знак примирения, как символ ушедшей юности. Но
жизнь оказывается в очередной раз сильнее грез – и сирень летит в Фонтанку. Призрак Петербурга уходит в
серебряную (любимый эпитет Белого) ночь, когда даже луна и шорох листьев становятся волшебными, чтобы
затем бежать в Москву из выпившего, выпотрошившего его города.
Одоевцева в огромном количестве цитирует стихотворения – свои и чужие, то представляя их как
иллюстрацию к происходящему, то заполняя ими лакуну, то указывая на историю их создания, известную
только ей. Вся эта словесная игра порой позволяет воспринимать «На берегах Невы» как сплошную
рифмованную прозу. Не случайно даже лирические пейзажные зарисовки, по-акмеистически уточняющие
место действия, часто строятся по принципу нанизывания эпитетов – трех и более, что, тем не менее, не мешает
мемуаристке создать достаточно яркую и запоминающуюся урбанистическую картину, которая часто
приобретает самостоятельное эстетическое значение, а не только выступает в качестве своеобразного зеркала
душевных состояний героев. Пейзаж у Одоевцевой расширяет экспозицию, как бы способствуя возникновению
лирической завязки очередного эпизода.
Одоевцева как бы раздвигает временные границы мемуаров, насыщая их все новыми и новыми
подробностями, отмечая, что время в молодости обладает противоречивыми, взаимоисключающими
качествами – летит с головокружительной быстротой и вместе с тем почти как бы не двигается: «Дни стояли
огромные, глубокие, поместительные» [3, с.142]), каждый день происходило невероятное количество внешних
и внутренних событий. Она объясняет это еще и тем, что ее окружали необыкновенные люди, встречи с
которыми ежедневно чем-нибудь поражали и запоминались так, что даже в Париже они не хотят становиться
далеким прошлым.
Пространственно-временной континуум мемуаров проявляется постепенно, усложняясь с каждым новым
персонажем, каждый из которых, по мнению нарратора, целая вселенная. Кроме оппозиций «жизнь – смерть»,
«сегодня – вечность», «тогда – сейчас», можно проследить также «Петербург – Москва», «Петербург – Париж»,
«Петербург – Киев». Причем последний изображается через рассказ Мандельштама, который вспоминает, как
его там любили. Но Киев лишен оттенка провинциальности, скорее, наоборот: именно там знают цену
настоящей поэзии, причем самой важной характеристикой становятся два обстоятельства – «Киевляне народ
гордый. Перед петербуржцами не низкопоклонничают» [3, с.146] и «… так по очереди они весь «Камень»
наизусть отхватили, ничего не пропустив, ни разу не споткнувшись» [3, с.146]. Такая оценка киевской культуры
близка и булгаковской, и особенно алдановской интерпретации киевской культуры, о которой литературовед
Л.И. Шевченко замечала, что «ей изначально присущи приверженность к исконно своему и восприимчивость к
чужому, умение сделать его своим; толерантность и способность к оценке всего и вся в параметрах высших
критериев…» [5, с.22].
Чтобы изобразить будни петербуржцев, Одоевцева часто переходит в наррации от единственного числа к
множественному: «Во мне, как в очень многих теперь, неожиданно проснулась «гордость бедности» – правда,
«позолоченной бедности». Ведь мы все еще прекрасно одеты и живем в больших барских квартирах. Но, Боже,
как мы голодаем и мерзнем в них» [3, с.105], от первого лица – к третьему: «На лето даже самые бедные
чиновники выезжали со своим скарбом на дачу, и раскаленный, пыльный Петербург пустел. Теперь же никто
никуда не выезжает. Впрочем, «в те баснословные годы» мы научились «попирать скудные законы естества» и
легко переносить холод и голод, жару и усталость» [3, с.178]. Так же легко она смешивает бытовой, житейский
план с метафорическим, условным.
Есть на страницах «На берегах Невы» и реальная сторона жизни – железные дороги 1920 года, когда до
Парижа легче добраться, чем до Бежецка, вонь, крики, звуки гармошки, гам и полные вагоны пьяных. Нет
праздников – милых, домашних, как, например, Рождество. Нет елки и подарков, нет «людей во фраках и Розділ VI. Проблеми лінгвістики тексту, дискурсології, дискурс-аналізу

189
вечерних декольтированных платьях», но есть неистовство поэтической стихии, преклонение перед талантом и
печатным словом.
Невзирая на авторское заявление, произведение содержит в себе явно ощутимое присутствие
субъективной составляющей – нарратора, при этом оставаясь в границах мемуарной традиции. Нельзя не
заметить и то обстоятельство, что тип художественного сознания в данном произведении определяется и
гендерной принадлежностью автора. И дело не только в молодости героини, ее «легковерном и нежном» сердце
(она сама неоднократно, спустя годы, отмечает свою «тогдашнюю наивность и доверчивость»), но и в
определенной точке зрения на события, очень личностной оценке происходящего. Может, поэтому мемуары
заканчиваются не известием о гибели Гумилева – центральной фигуры воспоминаний, а царственным уходом
другой женщины – Анны Ахматовой, сочетавшей в себе самое главное для мемуаристки – любовь, поэзию и
женственность.
При этом Одоевцева создает образ эпохи из множества деталей, фраз, суждений и характеристик, по-
женски внимательно отмечая как равнозначные и детали творчества, и детали костюма. Портрет того или иного
деятеля культуры достаточно лаконичен и субъективен, отдельные его элементы подчеркиваются как средство
изображения окружающей действительности, а не самого героя. Это локализованный портрет с доминирующей
чертой.
Она выбирает как бы линейное изображение фактов и событий, что позволяет сопоставить
«Воспоминания» Н.Тэффи и «На берегах Невы». В обоих случаях можно говорить о женской
наблюдательности, о необыкновенно цепкой памяти, о своеобразной иронии, которая позволяла «там», за
границей, вспоминать о счастье и ужасах пережитого – и не сходить с ума. Биограф И.Одоевцевой,
литературный критик Э.Боброва из Канады, отмечала, что она «воскресит в своих «воспоминаниях» славу и
трагедию своих современников – поэтов и писателей «серебряного века» [2, с.318]. Стоит уточнить – не только
современников, но и собственно времени, в котором она жила, о котором вспоминала и писала. Нарратор
подчеркивает, что не претендует на непогрешимость, однако представляет «интересный образец использования
субъектного жанра мемуаров с объектной целью – создания образа эпохи» [4, с.7]. Таким образом, при всем
реализме данных мемуаров, уместно говорить о лирической линии главной героини, прослеживающейся не
только в лирических отступлениях, но и отборе материала и его эмоционально-образной оценке.
Все вышеперечисленное позволяет нам определить тип художественного сознания, выраженный в
мемуарах И.Одоевцевой «На берегах Невы», как реалистический с сильно выраженным лирическим началом,
связанным с образами нарратора и Петербурга. При всей субъективности в отборе лиц и событий автор
стремится построить линейно данное произведение, с точной датировкой происходящего. Определенный тип
житейской мудрости (наблюдательность, трезвость рассудка, ясность суждений) в мемуарах перерастает в
реалистический тип художественного мышления. Достигается определенная многослойность сюжета,
передается мотив рока, избранничества. Поэтому мемуаристка постоянно переориентируется в своем
повествовании с прошлого на современность, стремится к конкретно-историческому подходу к явлениям
действительности, выступает в русле не только реалистического типа художественного мышления, но и
продолжает традиции акмеизма, тем самым опровергая мнение, что акмеизм утратил свои позиции после 1917
года. Поэзия, художественная литература становятся для нарратора основным способом познания себя, своего
окружения, мира в целом. Выше суда поэтов – только суд времени. Используя стихотворные вставки, полемику
с позднейшими исследователями, иронию и лирические отступления, Одоевцевой удается создать не только ряд
убедительных психологических портретов-характеристик, но и передать ощущение того бурного и
противоречивого времени – с 1919 по 1921 год.

Литература
1. Арьев А. «В Петербурге мы сойдемся снова…» (о стихах и автобиографической прозе И.Одоевцевой, о
Георгии Иванове и Николае Гумилеве // Перечитывая заново: Литературно-критические статьи / Сост.
В.Лаврова. – Л.: Худож. лит., 1989. – С. 231 – 256.
2. Кедров К. Возвращение Ирины Одоевцевой // Одоевцева И.В. На берегах Невы. – М.: Худож. лит.,
1988. – 334 с.
3. Одоевцева И.В. На берегах Невы. – М.: Худож. лит., 1988. – 334 с.
4. Гажа Т.П. Українська літературна мемуаристика другої половини ХХ століття: становлення об’єктного
і суб’єктного типів: Автореф. дис. … канд. філол. наук. – Харьков, 2006. – 19 с.
5. Шевченко Л.И. Город и alma mater в произведениях писателей-киевлян // Русский язык, литература,
культура в школе и вузе. – 2005. – № 1. – С.21-29.

In the article an attempt of comprehension of autobiographical work by I. Odoyevtseva from the point of view of
realistic and existential traditions of йmigrй literature is made.
Keywords: I. Odoyevtseva, Russian йmigrй literature, memoirs.
Надійшла до редакції 11 жовтня 2008 року.