У статті обґрунтовано тезу про те, що національна інтерпретація одного й того ж факту в межах
однієї категорії в різних мовах може бути різною. На прикладі зіставлення мовних реалізацій функціонально-
семантичної категорії іменної локативності в російській та іранській мовах показано, що мовні засоби в
кожній мові є суворо категоризовані, становлять національно детерміновані системи. З‟ясовано, що
специфіка мовних картин світу реалізується на рівні синтаксису у вигляді моделей речення та набору їх
трансформів.
Ключові слова: граматика, комунікативна парадигма речення, лексико-граматична категорія, лексико-
морфологічна категорія, лексико-синтаксична категорія, модель речення, національна мовна картина світу,
функціонально-семантична категорія.

В современной лингвистической парадигме одним из, если не самым популярным направлением
является когнитивистика – раздел языкознания, направленный на выявление специфических для носителей
каждого языка представлений об окружающем его мире. Если говорить о зачинателях, «инициаторах»
когнитивистики, то развитие этого направления связывают с именами А. Вежбицкой, Э. Сепира и А.Уорффа,
Д. Лакоффа, М. Джонсона. В России – это Е.С. Кубрякова. Если говорить о языковом материале, как предмете
внимания когнитивистики, то основными средствами выражения национальной языковой картины мира и
национального менталитета считаются фразеология и лексика. Как это ни странно, но в последние годы
грамматика оказалась на далекой периферии лингвистических интересов. Более того, приходилось слышать
высказывания о том, что грамматика полностью описана, и заниматься грамматикой нет смысла.
Примечание. Так, на одной из конференций в Китае в 2005 году после моего доклада, посвященного
методам сопоставительного изучения русского и китайского языков на базе современных достижений
лингвистики в целях преподавания русского языка китайцам и китайского русским, один из китайских
преподавателей русского языка сказал: «Вот вы призываете нас заниматься грамматикой. Но мы уже много лет
грамматикой не занимаемся: нас интересуют перевод, концепты, языковая картина мира. Грамматика – это
трудно и не интересно.» Следует отметить, что уровень владения русским языком у большинства китайских
магистрантов и аспирантов-русистов в настоящее время ниже уровня студентов, филологов и не филологов,
приезжавших к нам еще в конце 80-х г.г. Думается, что это результат нескольких факторов, но в том числе и не
в последнюю очередь именно такой переориентации в интересах преподавателей.
На самом деле первым, кто поставил вопрос о языковой картине мира (пусть без употребления этого
термина) был И.И. Мещанинов, который в своей статье «Понятийные категории в языке» [Мещанинов 1945],
опираясь на концепцию Ф. Брюно и О. Есперсена о функции Языка как средстве описания объективной,
окружающей нас действительности, показал, что Язык не только описывает, но – по закону отражения – будучи
инструментом описания мироздания – формирует внутри себя категории, так или иначе отображающие,
совпадающие с описываемым им предметом в том аспекте, в том ракурсе, в каком его воспринимают и видят
носители каждого конкретного языка. А эти ракурсы могут быть очень разными. Соответственно, в каждом
конкретном языке формируются или не формируются определенные категории, обуславливающие в
дальнейшем и типологические характеристики конкретного языка. Типология же языка и его более конкретные
характеристики уже в рамках типологических классов определяют в первую очередь его грамматику и в свою
очередь, определяются ею. Чтобы увидеть всю новизну концепции И.И. Мещанинова и еѐ актуальность для
нашего времени, достаточно сравнить текст статьи с примечанием к 3-ей главе «Философии грамматики»
О. Есперсена, где О. Есперсен обсуждает эту проблему [Есперсен 1958]. Гениальность И.И. Мещанинова
проявилась в том, что он однозначно соединил именно грамматику (которая реализуется в лексике, равно как и
лексика живет и функционирует в грамматике, в словаре она только спит) с национальным восприятием мира,
обозначив некоторые из основных грамматических категорий, как, например, наличие и отсутствие
морфологически оформленных частеречных классов слов в русском и китайском, именно как отображение
национально детерминированной категоризации окружающей нас действительности в языковом сознании
носителей соответствующего языка.
Следующий шаг в этом направлении – введенные А.В. Бондарко в 1967 г. функционально-семантические
категории (поля) как национально-детерминированные структуры отображения внеязыковой действительности,
органично соединяющие все средства языка с определенными семантическими категориями (о разграничении
функционально-семантических полей – ФСП и функционально-семантических категорий – ФСК в нашей
концепции см. [Всеволодова 2009]).

1
Частично материал этой статьи был представлен в статье «Грамматика как средство отображения национальной
языковой картины мира» [Всеволодова 2007].
© Всеволодова М.В., 2010 Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

19
С тем, что фразеология в рамках данного аспекта изучения языка наиболее очевидная, лежащая на
поверхности категория, что отнюдь не означает легкости ее изучения и сопоставления, спорить не приходится.
Лексика – категория в этом отношении более сложная. Во-первых, потому, что при изучении данной проблемы
слово обычно рассматривается в первую очередь как фактор словаря, что недостаточно и требует
комментариев; во-вторых, как оказалось, помимо собственно лексикологических существуют синтаксические
классификации лексики [Всеволодова 2000]; и в-третьих, потому что в языке важнейшие логические категории
(пространство, время, причинно-следственные связи), кроме лексических классов, лексико-семантических
групп, находят свое выражение в лексико-синтаксических, то есть фактически в ФСК, или системах значений
[Всеволодова 2009]), многоярусных оппозитивных структурах, как, например, категории именной
локативности, именной темпоральности, именной каузальности и пр., которые, думаю, во всех языках можно
представить в виде дерева бинарных оппозиций различной степени разветвленности и, главное, с различным
набором ветвей и ответвлений. К этому вопросу мы вернемся ниже.
При выявлении так называемого национального концепта того или иного слова или группы слов, помимо
словарных интерпретаций, толкований, мы обращаемся в первую очередь к контекстам, пусть и на уровне
предложения, и рассматриваем обычно синтагматические, словосочетательные, то есть собственно лексические
потенции слова. В правомерности такого подхода сомневаться тоже нельзя. Но и такой подход явно
недостаточен, поскольку лексика в словаре, как было сказано, только ночует, а днюет, работает она в
синтаксисе. Покажем недостаточность словарных интерпретаций на следующих примерах.
Специфика национального отображения действительности и ее оценки проявляется не только в
синтагматике, но и в парадигматике. Так, глагол утверждать в русском языке в первом лице настоящего
времени имеет значение „то, что я говорю, соответствует действительности, и вы должны это принять‟,
например: Я утверждаю, что он там был. Я сам это видел; а в третьем лице несет модусный смысл „я не
уверен в истинности его слов‟: Он утверждает, что он там был, но кто может это подтвердить или
проверить? Словарные толкования не позволяют выявить эти дополнительные смыслы. Наречие вечно имеет
два лексико-семантических варианта (ЛСВ): «1. В течение веков, не прекращаясь, всегда. В. живые (о погибших
героях). 2. Постоянно, очень часто (разг.). В. чем-то недоволен.» [СОШ: 76]. ЛСВ-2 требует дополнительной
интерпретации. В позиции атонической ремы [Янко 1997: 2001], [Всеволодова, Панков 2008: 2009], то есть,
будучи безударным компонентом неоднословной ремы, это слово полностью соответствует данному
толкованию, например: Она очень до1брая, вечно кому-нибудь помога1ет2. Но в позиции фокуса темы, в данном
случае с интонационной конструкцией 6 (ИК-6), – а именно таким примером иллюстрируется толкование в
словаре, наречие вечно несет модусный смысл „мне это не нравится‟, ср.:Ве6чно она во-время приходит, хоть
бы сегодня опоздала; – что в интерпретационной части не представлено.
Модусные смыслы, обычно не имеющие словесных, вербализованных средств своего выражения, тоже
национально детерминированы, и их выявление, семантизация и описание – задача не менее актуальная,
нежели описание, например, членения времени или концепта страха. Семантизация модусных смыслов – это
взгляд, проникновение в самую глубь национального языкового сознания. Так, каждый русскоязычный
однозначно поймет предложение с ИК-1 смысловым: Жди его, он придѐт, а как же; – как указание на
необходимость подождать чьего-то обязательного прихода, а предложения с ИК-2: Жди, придѐт он, как же;
или с ИК-6: Жди, придет он, как же; – будут поняты, как имеющие смысл, прямо противоположный
лексическому ряду: „он не придет, не жди напрасно‟. Истинный смысл такого типа предложений не
воспринимается инофонами, не имеющими соответствующей информации. Кстати, интонация – один из
важнейших аспектов синтаксиса, то есть фактор грамматики. Анализировать предложение без учета его
интонационной структуры – дело бесполезное. Покажу это на примере, не имеющем, как кажется, прямого
отношения к теме статьи.
В бессоюзном предложении Пришел врач, у ребенка поднялась температура возможны два типа
интонации: 1) с двумя ИК-1: Пришел врач: у ребенка поднялась температура, когда смысл высказывания в
объяснении причины вызова врача: „поднялась температура‟ –причина, „пришел врач‟ – следствие; 2) с ИК-3/4 в
первой части и ИК-1 во второй: Пришел /врач – у ребенка поднялась температура, когда налицо прямо
противоположный смысл: приход врача есть причина повышения температуры у ребенка. Такого типа
примеров можно привести бесконечное множество, поскольку это фактор системы языка. Сопоставительное
изучение таких явлений практически не начиналось, а они тоже помогли бы нам заглянуть в глубины
национального восприятия мира.
Что касается морфологии, то она, например, в славянских, семитских (арабский, иврит), немецком,
армянском и других языках с категорией словоизменения, в частности, с категорией падежа обеспечивает
формальный потенциал модификаций слова, то есть, возможный для данного языка набор морфологических
форм слов, но реализуется этот потенциал, как уже сказано, на уровне синтаксиса, интегральной частью
которого лексика и является: синтаксис без лексики – схоластика, и участвуют в речевых построениях
синтаксические формы слова, в первую очередь, на уровне синтаксем [Мухин 1964], [Золотова 1973],

2
Цифрами после ударного слога отмечается тип ИК в концепции Е.А. Брызгуновой в фокусе темы или ремы. Но мы
пользуемся и графическим изображением ИК для более наглядного представления интонирования высказывания (см. ниже). ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 20

20
[Всеволодова 2000: 155] во всех языках, независимо от наличия/отсутствия словоизменительных категорий
(см. например, [Арифи 1985]).
Синтаксема, в отличие от морфологической формы слова, включает или не включает в себя строевые,
служебные части речи, предлоги и частицы, в том числе отрицание, и другие. Таким образом, на
синтаксическом уровне словоформы книг и без книг, для книг; знаешь, в выражении типа: Ты знаешь мой
адрес; знаешь ли и ну знаешь ли – это в каждом случае три разные единицы. Синтаксемы – лингвистические
универсалии, они есть во всех языках, независимо от их типологической устроенности, и поняв это, мы нашли
принципы оптимального для настоящего времени сопоставления языков на уровне смыслов, отображающих
национальное членение мира.
Примечание. Наличие/отсутствие словоизменения, т.е. морфологии, носит не абсолютный характер. Во многих
беспадежных языках, где нет склонения существительных, представлены средства выражения временных и аспектуальных
значений глагола. Они могут выступать как в виде суффиксов, например, ing-овая форма в английском языке, и тогда мы
имеем дело с морфологией, или в виде частиц-послелогов, как это представлено в китайском, и тогда налицо собственно
синтаксема. Глагольное время может быть выражено, как во вьетнамском, наречием типа прежде, потом для обозначения
прошедшего или будущего времени (настоящее время, как правило, не маркируется). В болгарском и македонском потеряна
категория склонения, но категория спряжения активно функционирует. С другой стороны, в славянских языках не имеют
словоизменительной парадигмы наречия (кроме степеней сравнения). В арабском (и, очевидно, иврите) наречий нет вообще,
и русскому Он быстро бежит соответствует дескрипция типа Он бежит быстрым бегом. Не есть ли этот факт проявление
разных картин мира?
Принципиально важно, что в языке помимо морфологических категорий существуют категории лексико-
грамматические, которые можно бы разделить на лексико-морфологические и лексико-синтаксические, но
можно за первыми оставить принятый термин лексико-грамматических, а лексико-синтаксические им
противопоставить. К лексико-грамматическим категориям, несомненно, относится категория славянского
глагольного вида. В связи с этой категорией хотелось бы сделать несколько замечаний. Как считается,
категория вида есть ядро категории аспектуальности. Аспектуальность как категория свойственна всем языкам,
но вид пока известен только в славянских, хотя, например, японисты выделяют вид в японском языке (оставим
это утверждение на их совести). Интересно, что практически во всех известных нам невидовых языках есть
граммемы тех или иных аспектуальных значений, например, -ing-овые формы в английском для обозначения
процессности, партицип-пассив в немецком для обозначения завершенности, во французском претеритум для
обозначения ограниченности во времени, специальный показатель завершенности действия в японском, набор
очень интересных глагольных формантов в китайском, что позволяет найти некоторые параллели употребления
СВ и НВ в русском и соответствующих форм в китайском. Я говорю «форм», поскольку здесь мы имеем дело с
синтаксемой – синтаксической формой слова. В славянских языках граммем вида нет в принципе, хотя
отрицать грамматическую природу этой категории вряд ли кто решится. Глаголы решить и тушить в русском
языке относятся к разным видам, но спрягаются абсолютно одинаково. То, что глагол тушить имеет еще
членную форму будущего времени буду тушить обусловлено его видовым значением НВ. И у каждого из этих
глаголов своя видовая пара: решать и потушить, и эти пары решать/решить и тушить/потушить
коррелируют каждая с одним, и только с одним глаголом в каждом другом невидовом языке. Таким образом,
специфика славянского языкового сознания именно в расщеплении действия, процесса, состояния, вообще
всего, что выражено глаголом, на два или более (есть вторичный имперфектив: делать – проделать –
проделывать) вариантов, в зависимости от того, как он считает нужным или как его заставляет конситуация
показать протекание этого действия. И смысл этих вариантов понять носителю невидового языка практически,
на мой взгляд, невозможно. Можно сказать, что с точки зрения носителей невидовых языков вид – категория
иррациональная. И мы пока не можем дать сколько-нибудь внятного алгоритма выбора того или иного вида в
конкретной ситуации, поскольку сами не познали вид в такой степени, которая давала бы нам такую
возможность. Положение осложняется тем, что кроме вида и в рамках категории вида в наших языках
существует категория способов глагольного действия, к которой рационально относить только формально
охарактеризованные лексемы, то есть брать концепцию Н.С. Авиловой [Авилова 1976], а не Ю.С. Маслова
[Маслов 1965] и А.В. Бондарко [Бондарко 1971], распространяющих эту категорию на всю глагольную лексику.
Так, для русофона в предложениях Я стукнул ему в дверь три раза; Я постучал ему три раза; Я стучал ему
сегодня три раза речь идет о трех принципиально разных ситуациях, но в датском языке, да, наверное, и в
других невидовых языках, во всех трех случаях будет употреблен один и тот же глагол. Я говорю здесь о
фрагменте славянской языковой картины мира в противопоставлении ее неславянским, но, как хорошо
известно, в разных славянских языках существуют определенные различия в употреблении видов. Так при
получении визы в сербском посольстве в Москве на мое «Простите меня, пожалуйста» служащая посольства,
оформлявшая визу, ответила «Прощу», то есть употребила будущее совершенное в значении настоящего, и это
не переносное, а прямое значение, что соответствует сербской языковой системе, но в русском здесь должна
была бы стоять форма прощаю. Мне как носителю русского языкового сознания трудно представить себе
смысл этого употребления. И значит, что эти фрагменты языковой картины мира в русском и сербском языках
расчленены по-разному. В польском языке возможно употребление СВ в прошедшем при наречиях типа często
przysedł i powiedział, że … , но только НВ при именных группах: co drugi dzień/co piątek przychodził i mуwił, że…
В русском в обоих случаях только НВ: Часто/через день/каждую пятницу приходил и говорил, что … . И хотя Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

21
ситуацию в польском языке на чисто формальном уровне можно охарактеризовать как условия дополнительной
дистрибуции, сам этот факт говорит о разном восприятии этого фрагмента действительности в польском и
русском языковом сознании. Таким образом, эта категория дает богатый материал для выявления различий в
структуре национальных языковых картин мира на разных уровнях.
Категории же лексико-синтаксические предоставляют свои рамки для выражения понятийных категорий
пространства, времени, причинно-следственных отношений и др., и, как показывают наши наблюдения,
образуют в языках, по крайней мере, во многих, определенные категориальные структуры, теснейшим образом
связанные с той или иной частью речи. Например, категория времени в славянских, но, думаю, и в других
языках представлена ФСК глагольной, именной, наречной темпоральности и синтаксического времени
предложения. Сейчас мы умеем, хотя практически в этом направлении сделано очень мало, проводить
сопоставительный анализ хотя бы фрагментов этих категорий в разных языках и выявлять интереснейшие
особенности членения этих важнейших логических категорий в языковом сознании их носителей. Покажу это
на следующем примере. В русском и других славянских языках в рамках категории именной темпоральности
есть оппозиция времени, не полностью занятого действием – темпоратив: приехал летом, позвоню в течение
двух часов, на той неделе буду писать статью; и времени, полностью занятого действием – дименсив: все
лето / в течение всего лета жил на даче, звонил два часа, всю неделю / в течение недели писал статью. Для
славянского языкового сознания в выражениях все лето, два часа, неделю – винительный темпоральный –
осознается в первую очередь как заполненность временного отрезка действием, процессом, состоянием, а
границы этого отрезка подразумеваются, но не являются релевантным компонентом смысла. Винительный
темпоральный в русском языке может сочетаться с СВ, если в лексическом значении глагола есть сема
протяженности, например, в его корневой морфеме: я задержусь здесь еще неделю, или в аффиксе: мы
отработали / проработали / поработали / переработали два часа и под., но если лексической семы
протяженности нет, – сочетается по закону семантического согласования только с НВ, который в славянских
языках имеет либо грамматическую сему процессности: строил все лето дом, гулял два часа; либо
грамматическую сему повторяемости: всю неделю приходил домой поздно, два года присылал письма. Именно
эти семы обеспечивают семантическое согласование с дименсивом. Как показало сопоставление, французы в
этом случае видят в первую очередь границы отрезка, то есть ограниченность действия во времени, что
обуславливает выбор в таких сочетаниях определенной формы глагола и, значит, соответствующей граммемы –
претеритума. Но претеритум и присущее ему значение ограниченности во времени часто соотносят именно с
СВ. Отсюда частотная для франкофонов ошибка в русском языке типа *Московский университет на
Воробьевых горах построили четыре года вместо русских: строили четыре года или построили за четыре
года. Кстати, терминатив типа за неделю, за четыре года, или при выражении краткости срока типа в неделю, в
четыре года: в четыре года построили целый город; – без которого русский просто не может обойтись в своей
речи, – оказывается очень трудной для носителей невидовых языков формой. Преподаватель русского языка,
испанец, свободно говоривший по-русски, жаловался на семинаре для преподавателей: Я не понимаю, что
значит «построил дом за лето». Как видим, грамматика позволяет нам выявить различия во взглядах на одно и
то же явление действительности у носителей разных языков. Отмечу, кстати, что славянский глагол, имеющий
категорию вида, в отличие от глаголов всех невидовых языков, имеет два вида сем – лексические и собственно
грамматические, видовые. Глаголы невидовых языков в статусе словарной единицы имеют лексические и
только лексические семы. Грамматические семы вносятся в них граммемами времени и аспектуальности.
Славянские глаголы уже в статусе лексемы имеют оба типа сем, поскольку уже лексема определяет вид
глагола, возможно, поэтому граммемы аспектуальности им не нужны. Заметим, что совокупность сем
представляет определенную конфигурацию, они расположены упорядоченно, а отнюдь не являют собой «пучок
сем». Их взаиморасположение выявляется в категориальных оппозитивных структурах – системах значений.
Категории лексико-синтаксического типа позволяют увидеть различия в языковых картинах мира и у
славян. Так, в категории именной локативности в славянских языках есть значение „несопространственность,
ориентация относительно задней стороны локума, исходная точка движения, или директив-старт‟ типа русского
Из-за дома выехала машина. В польском языке для этого значения используется тот же предлог в его польской
огласовке zza: Zza domu wyjechał wуz. Этот и аналогичные ему по структуре предлоги прекрасно описаны в
монографии проф. Чеслава Ляхура [Lachur 1999], откуда и взят этот материал. Это значение имеет оппозицию
динамичности:статичности. Динамичность в обоих языках представлена теми же самыми типовыми
ситуациями и практически идентична. Но в рамках статичности есть интересные различия. Не вдаваясь в
структуру данного значения, отмечу, что в польском языке возможны два типа ситуаций, передаваемых
синтаксемами с предлогом zza: 1) Wyszedł i już zza progu powiedział – буквально: „Он вышел и уже из-за порога
сказал‟; Sąsiad zza miedzy zaczął wyjaśniać sytuację – буквально: „Сосед из-за межи начал прояснять ситуацию‟;
и 2) Zza okna uśmiechał mu się sąsiad – буквально: „Из-за окна ему улыбался сосед‟; Zza okna świeciło słońce –
буквально: „Из-за окна светило солнце‟. Приведенные русские кальки противоречат не только русской норме,
но и системе языка. Дело в том, что в польском языковом сознании пространственный объект, имя которого
вводится предлогом zza, – это только межа, граница, в русском же языковом сознании этот пространственный
объект должен представлять собой преграду, которая или не преодолевается, или преодолевается с трудом. Ни
порог, ни межа к таким не относятся. Поэтому первым двум польским предложениям в русском соответствуют ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 20

22
предложения: Он вышел и уже за порогом сказал; Стоя за межой, сосед начал прояснять ситуацию. Что
касается окна, то в русском языковом сознании окно в первую очередь трасса, по которой проходят свет и
звуки. Корректными для русского языка были бы предложения: В окно (если сосед на улице) / Из окна (если
сосед в комнате) ему улыбался сосед; В окно/Через окно светило солнце. Корректны употребления типа Из-за
забитого фанерой окна/из-за закрытого ставнями окна доносились голоса. В предложении Он разговаривал со
мной из-за двери носитель русского языка однозначно поймет, что дверь была закрыта. Возможно, именно
наличием в таком употреблении предлога из-за семы преграды можно объяснить, что в русском языке этот
предлог – одно из главных средств выражения причины в категории именной каузальности: Из-за дождя не
пошел гулять; Из-за пробок на улицах опоздал на работу, что не мешает, однако этому предлогу выступать и в
прямо противоположном, причинно-целевом значении: Купил книгу из-за иллюстраций Билибина, Езжу на юг
из-за моря. В польском языке, как показал Ч. Ляхур, предлог zza в причинном значении не выступает.
Как было сказано и показано выше, категории пространства, времени, обусловленности и под. могут
быть выражены средствами разных языковых уровней и разных частей речи. Но все языковые средства в
каждом языке строго категоризованы, являют собой определенные, национально детерминированные системы.
Именно сопоставление этих систем и позволяет понять и преодолеть те или иные трудности в практике
преподавания того или иного языка как иностранного. Покажем это на примере центровых фрагментов ФСК
именной локативности русского и иранских языков.
Именно сопоставление языковых реализаций этой категории позволило в своѐ время понять, почему
носители иранских языков, в частности, языка дари (Афганистан), обучавшиеся в те годы (конец 70-х – начало
80-х гг.) в наших советских вузах, с таким трудом воспринимают именные локативные группы, которые даются
уже на начальном этапе и потому, что именно через них вводится предложный падеж, и потому, что ответ на
вопрос «где?» (что происходит, что находится) один из наиболее актуальных в процессе коммуникации. В ФСК
именной локативности любого языка в качестве первой представлена оппозиция „местонахождение в пределах
названного ориентира (локуса) – сопространственность‟: в доме, в городе, на столе vs. „местонахождение вне
пределов локуса – несопространтственность‟: у дома, за городом, под столом.
Примечание. Эта оппозиция может в разных языках различаться по своему характеру. В славянских языках это
эквиполентная оппозиция, когда оба члена еѐ равнозначны и ни один из них не может выражать значение другого. Но в
некоторых языках здесь налицо привативная оппозиция, когда одно из средств выражения левого значения (здесь – предлог)
не дифференцирован относительно обоих значений и оба значения могут быть выражены одним средством, ср. англ. I am at
the shop (= Я – в магазине) – My car is at the shop (= Моя машина у магазина); что не означает невозможности
конкретизировать эти значения, поскольку в каждом из этих случаев предлог at входит в разные синонимико-вариативные
ряды: I am in the shop – My car is near the shop. В русском языке привативная оппозиция выявляется при выражении
директива-финиша (куда?), когда немаркированным членом является средство выражения несопространственности, ср.: Я
дошел до дома и рухнул на диван (= вошел в дом, в квартиру) – Я дошел до дома и остановился. Возможно, в ряде случаев
«верх берет» именно немаркированный член, например. в польском, где предлог do в этом случае коррелирует с тремя
русскими предлогами: przyszedł do naszego domu (= пришел в наш дом) – podszedł do domu (= подошел к дому) – doszedł do
domu (= дошел до дома). Не является ли это частью картины мира, в частности, степени конкретизации некоторых
отношений?
Значение сопространственности в славянских языках в свою очередь представлено оппозицией на
основании сравнения [Маркус 1963], [Ломтев 1973] по признаку „степень конкретизации нахождения объекта в
пределах локуса‟, что представлено оппозицией с дифференциальными признаками „местонахождение в
границах локуса без конкретизации „внутри‟: „на поверхности‟ – общая сопространственность‟: на острове, в
Африке, в лесу, на поляне, в Киеве, на/в огороде; vs. „местонахождение внутри или на поверхности локуса –
конкретная сопространственность‟, представленная в свою очередь оппозицией „местонахождение внутри
объема локуса‟: в столе, в доме, в сумке; vs. „местонахождение на поверхности локуса‟: на столе, на доме, на
сумке. Представим соответствующий фрагмент дендраграммы (дерева оппозиций) русской системы значений
именной локативности.
Схема 1
Фрагмент системы значений (ФСК) именной локативности русского языка

ФСК именной локативности
1. сопространственность 2. несопространственность
1.1. общая сопространственность 1.2. конкретная сопространственность
1.2.1. местонахождение в объеме 1.2.2. местонахождение на поверхности Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

23

Значение общей сопространственности характеризуется тем, что нельзя построить оппозицию типа «не
в… , а на …», актуальную для конкретной сопространственности: лампа не в шкафу, а на шкафу; где
выступают разные словоформы одной лексемы, а предлоги В и НА работают как инварианты. Для общей
сопространственности предлоги В и НА работают как варианты и выбор предлога определяется
функционально-семантическим классом слов, к которому относится существительное: названия городов – в+N6:
в Киеве, в Москве, в Париже; названия открытых пространств – на+N6: на поляне, на лужайке, на площадке;
названия географических зон – в+N6: в тайге, в тундре, в пустыне, в горах, в тропиках, в Арктике3
[Всеволодова, Владимирский 2008], [Всеволодова 2000: 70]. Это своего рода двумерный локус, тогда как
значение „в объеме, внутри локуса‟ актуально для трехмерных пространств.
Оказалось, что оппозиция „общая‟: „конкретная сопространственность‟ реализуется в разных языках по-
разному. Так, в корейском языке есть общий показатель сопространственности – послелог –е, независимо от
типа сопространственности и местоположения объекта внутри или на поверхности локуса, см. кальки: лес-е,
стол-е, Африка-е, стул-е, холодильник-е. Разумеется, есть и средства конкретизации местонахождения.
В иранских языках оппозиция в рамках сопространственности реализуется на основе сравнения „в
пределах локуса‟ vs. „на поверхности локуса‟. Первое значение выражается предлогом дар, см. кальки: дар
Москва, дар лес, дар дом, дар карман. Значение „на поверхности‟ выражается присоединением к предлогу дар
слова рой (лицо) и изафета (показателя наличия при данном слове зависимого слова) –е или –и/-си, -ы (ср.
татарское герой портреты – портрет героя, узб. кафеси «Ромашка»; таджик. киоски 1 <один, первый>. Изафет
в иранских языках – влияние тюркских языков.): на столе – дар ройе мез (досл. на лице стола.). Таким образом,
значение „в пределах локуса‟ объединяет наши значения „общая сопространственность‟ и „местонахождение в
объеме локуса‟. А вот внутри этого значения уже есть средства маркировки значения „в объеме локуса‟: к
предлогу дар присоединяется слово дахил – нутро, внутренность, с тем же изафетом. Причем в этой форме
могут выступить только те слова, которые в русском выражают значение „местонахождение в объеме локуса‟,
то есть формы типа дар дахиле стол, дар дахиле дом, дар дахиле сумка возможны, а формы типа *дар дахиле
город, *дар дахиле сад, *дар дахиле страна не возможны. Таким образом, в рамках значения „в объеме локуса‟
выявляется привативная оппозиция в пользу немаркированного члена с нашим значением „общая
сопространственность‟ [Прохорова 1980]4.
Представим фрагмент дендраграммы именной локативности иранских языков.
Схема 2
Фрагмент системы значений именной локативности иранских языков

Что касается общей и конкретной сопространственности, то здесь есть и еще два аспекта.
1. В русском языке можно выразить местонахождение и метонимически, через имя лица, которому
принадлежит называемый локус, ср.: Иванов сейчас у декана (= в кабинете декана), Петя – у бабушки (= в
деревне бабушки, в доме бабушки). Во многих языках такая метонимия не работает и используются
дескрипции с именем локуса типа в доме бабушки.
2. В русском языке формально не различаются внутренние типы локуса. Это может быть: 1) некоторый
объем пустого пространства: в доме, в дупле, в сумке, в гроте; 2) сплошное тело: в скале, в стене, в потолке, в
полу, в стволе дерева, в спине; 3) вещество: в воде, в земле, в песке, в снегу, в муке, в вине. Интересно, что,

3
Разумеется, есть случаи, где действуют условия дополнительной дистрибуции и для общей, и для конкретной
сопространственности. Так, названия зданий по типу постройки всегда и последовательно при выражении значения „внутри
объема‟ выступают с предлогом В: в доме, в избе, во дворце, в сакле, в юрте, в шалаше; а названия зданий по их функции
делятся на две группы: 1) с предлогом В: в школе, в бане, в университете, в общежитии; 2) с предлогом НА: на почте, на
бирже, на телеграфе, на фабрике, на заводе. Для этой группы при необходимости конкретизации местонахождения
употребляются дескрипции со словами-классификаторами типа в помещении почты – на здании почты. Рамки статьи не
позволяют останавливаться на конкретике.
4
Этот и следующие фрагменты системы значений на материале языка дари были в свое время разработаны в
кандидатской диссертации Н.В. Прохоровой – преподавателя подготовительного факультета Киевского государственного
университета, в течение многих лет работавшей с афганскими студентами в Киеве и три года преподававшей русский язык в
Афганистане. Диссертация выполнена под руководством автора статьи.
1. сопространственность
1.1. в пределах локуса 1.2. на поверхности локуса
1.1.1. в пределах двумерного локуса 1.1.2. внутри объема локуса
2. несопространственность ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 20

24
например, значение „местонахождение в сплошном локусе‟ типа провод в стене, пуля в стволе и под. в
некоторых финно-угорских языках не может быть выражено. Нашим гвоздь в столе, карандаш в руке в случае,
если шляпка гвоздя или карандаш видны, в финском языке соответствуют словоформы, образованные с
помощью коррелята нашего предлога НА.
Что касается локуса-вещества, то в русском языке для слов вода, земля, снег есть маркированная форма
со значением „полное погружение‟: под водой, под землей, под снегом. Ср. Он стоял по колено в воде/ по грудь
в земле/ по щиколотку в снегу; и: В воде/под водой угадывалось тело большой рыбы; Животное делает
проходы в снегу/под снегом; Шахта под землей/глубоко в земле. Но не под песком, под асфальтом, под вином
в значении „внутри‟.
Очень интересным и совсем не простым оказалось значение „местонахождение на поверхности локуса‟.
И в этом случае именно сопоставление с иранскими и армянским языками позволило нам осознать значения и
их средства выражения, которые в первоначальный вариант описания ФСК именной локативности
[Всеволодова, Владимирский 1982] не попали.
В некоторых языках (славянские, английский) любая поверхность воспринимается как поверхность
несущая, которая держит на себе предмет независимо от положения предмета по отношению к поверхности: на
столе книга (выше), на стене картина (сбоку), на потолке люстра (ниже). В немецком языке выделяется
смысл „выше‟ auf dem Tisch (на столе), поскольку в такой ситуации поверхность держит предмет на себе в силу
закона притяжения. А смыслы „сбоку‟ и „ниже‟ несут в себе дополнительный смысл прикрепленности: an der
Wand (на стене), an der Decke (на потолке). В финно-угорских языках выражение на потолке имеет значение
„на крыше‟, а местонахождение люстры обозначается в соответствии с еѐ действительным положением
относительно потолка: под потолком люстра. В иранских языках, как и в немецком, выделяется смысл „выше‟,
который, однако, дифференцируется относительно местоположения на основном, “первом” локусе, например,
на столе книга (дар ройе мез) или на предмете, уже лежащем на первом локусе: На столе книга, а на книге
тетрадь. Слово книга во втором случае будет употреблено со вторичным предлогом болой (верх): дар болойе
книга. Этот же предлог будет употреблен для выражения локуса, находящегося выше нашего уровня зрения:
дар болойе шкаф, дар болойе крыша. Отметим, что в русском языке в этом случае возможен предлог наверху в
том числе и по отношению к предметам вертикальной формы: наверху книги тетрадь, наверху шкафа лампа,
наверху тонкой высокой вазочки изящное украшение. Отметим, что предлог наверху не дифференцирован
относительно значений „внутри локуса‟ vs. „на поверхности‟: Наверху дома есть маленькая комнатка –
Наверху дома – труба.
Что касается смыслов „сбоку‟ и „ниже‟, то в иранских языках, как и в армянском, выступает форма,
коррелирующая с русской типа со стены, с потолка (откуда? – директив-старт) и структура имеет вид типа
„картина висит со стены‟, „люстра висит с потолка‟. Оказалось, что в русском языке тоже есть такие
структуры, но они относятся к некоторым типам объектов: 1) нарушенные артефакты: со стены свисают
рваные обои; с потолка свисают оголенные провода (не *на потолке висят); 2) удлиненные натурфакты: с
ветвей свисают лианы; со скалы стекает ручей (но не *по скале/на скале течет ручей). Ср. На балконе висит
и сушится ковер; и С балкона свисают красивые вьющиеся цветы; 3) предметы типа мягких макарон, лапши и
под.: С боков кастрюли свисала лапша.
Представим фрагмент системы со значением „на поверхности локуса‟ в иранских языках.
Схема 3.
Фрагмент системы значений именной локативности
(на поверхности локуса) в иранских языках

Как видим, национальная интерпретация одного и того же факта в рамках одной категории в разных
языках может быть различной.
Очень интересным представляется сопоставление языков по коммуникативной парадигме предложения,
включающей два подкласса парадигм: актуализационную и трансформационную, или интерпретационную
(в терминах В.А. Белошапковой). Актуализационная парадигма, то есть изменение в исходной,
прототипической модели актуального членения (АЧ), обслуживает в первую очередь конситуацию, поскольку
АЧ категория объективная, задаваемая говорящему стратификацией текста, в том числе и диалогического
единства. Флективный характер славянских языков, обеспечивающий смысловые связи между словами
1.1. в пределах локуса

1.2. на поверхности локуса
1.2.1. выше локуса 1.2.2. сбоку или ниже локуса

1.2.1.1. на “первом” локусе 1.2.1.2. на “втором” или высоком локусе Розділ І. ТЕОРІЯ МОВИ

25
посредством форм слов, а не их взаиморасположением, позволяет славянам гораздо свободнее пользоваться
словопорядком, изменение которого подчиняется, как это ни покажется странным, строгим правилам. Порядок
слов в славянских, и в частности, в русском, украинском, белорусском языках отнюдь не свободный: это
функционально обусловленный порядок, изменения в котором позволяют менять отношения предикации
между именами участников ситуации. Так предложение Мальчик быстро бежит отвечает на вопрос Что
делает мальчик?. В китайском языке русскому предложению соответствует предложение с другим порядком
слов, буквально: „Мальчик бежать быстро‟. Предложение же Мальчик бежит быстро отвечает на вопрос Как
бежит мальчик? Эта информация акцентируется при инверсии: Бежит мальчик быстро с обязательным
интонационным выделением (ИК-6) глагола в фокусе темы. Обеим конструкциям в китайском соответствует
одна, принципиально отличная от первой, которую можно калькировать как „Мальчика бег быстрый‟.
Предложение Я купила интересную книгу – рассказ обо мне, а предложение Книгу я купила интересную – рас-
сказ о книге, и этому варианту в неславянских языках независимо от их типологических характеристик
соответствует сложное предложение (СП) типа Книга, (которую) я купила, интересная. СП Книга, которую я
купила, интересная без специального интонационного выделения есть и в славянских языках. Казалось бы,
налицо избыточность средств. Но системное проявление такой «избыточности», а она системна, обусловлено,
думается, определенной характеристикой славянских языковых потребностей: «нужности» для славян акценти-
рования разных смыслов, установления отношений предикации между разными участниками одной и той же
ситуации, градуирования акцентов. И это тоже различия в языковом сознании, в языковых потребностях
носителей разных языков.
Интереснейший материал для сопоставления и осмысления именно в плане выявления специфики
языковых картин мира дают модели предложения и их трансформационный потенциал. То, что набор моделей
предложения в каждом языке конечен, аксиома. По-другому не может быть. То, что каждая модель в своем
первоначальном употреблении предназначалась для выражения строго определенного типа жизненных
ситуаций, тоже уже осознанный и, можно сказать, проверенный факт. Но раз возникнув и вобрав в себя
основной смысл выражаемого ею содержания, модель получает свое типовое значение (ТЗ) и начинает
предоставлять свою форму для выражения другого содержания. В любом языке есть модель с ТЗ „субъект и его
неотторжимый соматический или эмоционально-психический признак‟, поскольку это важнейшая информация
при характеристике лица. В русском языке это модель типа У Маши голубые глаза, где имя субъекта стоит в
позиции дополнения, а предикат – подлежащее с обязательным определением (Как видно, уровни «субъект-
предикат» и «подлежащее-сказуемое» в славянских языках суть разные уровни [Всеволодова 2000: 199]).
Отметим, что один из ее актуализационных вариантов – это Глаза3 Маши/у Маши голубы1е с ТЗ „субъект и его
квалитативный признак‟. Анализ коррелятов этой модели в других языках дает интереснейший материал для
размышлений, углубиться в который мне не позволяют рамки статьи. В русском языке эта модель одна из
самых продуктивных в плане ее использования в трансформационной парадигме предложения, и что самое
интересное, эти трансформы оказываются своего рода «эндемиками» и отсутствуют даже в белорусском и
украинском языках. Так предложения типа Мальчик читает бегло, Иван высоко прыгает с ТЗ „субъект и его
квалитативно охарактеризованное действие‟ дают трансформы: У мальчика беглое чтение; У Ивана высокий
прыжок; У мальчика – беглость чтения/беглость в чтении; У Ивана – хорошая высота прыжка; и
актуализационные варианты: Беглость чтения у мальчика – высокая; Высота прыжка у Ивана хорошая.
Разные наборы трансформов (а сопоставительный анализ трансформационного потенциала предложений в
разных языках еще не проводился), так же, как и различия в других уровнях языка, можно объяснить
спецификой грамматики, закрепившей национальные и этнические приоритеты в необходимости выражения
тех или иных смыслов для носителей каждого языка и группы языков, равно как и специфику национального
членения мироздания и социальных отношений. И здесь перед нами непочатый край работы.

Литература
Авилова 1976: Авилова, Наталья Сергеевна. Вид глагола и семантика глагольного слова [Текст] /
Н. С. Авилова; Акад. наук СССР; Ин-т рус. яз. – М.: Наука, 1976. – 328 с.
Арифи 1985: Арифи Насруддин. Особенности функционирования беспредложно- и предложнопадежных
форм русских существительных (на фоне их коррелятов в языке дари): опыт лингво-методического описания
[Текст]: дисс. … канд. филол. наук. – М., 1985.
Бондарко 1971: Бондарко А.В. Вид глагола и способы действия в русском языке [Текст] /
А.В. Бондарко // Русский язык в национальной школе. – 1971. – № 2.
Всеволодова 2000: Всеволодова, М.В. Теория функционально-коммуникативного синтаксиса. Фрагмент
прикладной (педагогической) модели языка [Текст] / М. В. Всеволодова: Учебник / Московский гос. ун-т.
Филологический факультет. – М.: Издательство Московского ун-та, 2000. – 502 с. – Библиогр. в конце глав. –
1000 экз. – ISBN 5-211-03892-4.
Всеволодова 2007: Всеволодова М.В. Грамматика как средство отображения национальной языковой
картины мира [Текст] / М. В. Всеволодова // Frazeologia a językowe obrazy świata przełomu wiekуw. – Opole,
2007. – С. 357 – 364. ЛІНГВІСТИЧНІ СТУДІЇ. Випуск 20

26
Всеволодова 2008: Всеволодова М.В. Типология славянского предлога. Системность: категории и
парадигмы [Текст] / М. В. Всеволодова // XIV международный съезд славистов. Славянское языкознание.
Доклады российской делегации. – М., 2008.
Всеволодова 2009: Всеволодова, М.В. Поля, категории и концепты в грамматической системе языка
[Текст] / М. В. Всеволодова // Вопросы языкознания. – 2009. – № 3.
Всеволодова, Владимирский 1982: Всеволодова, М.В., Владимирский, Е.Ю. Способы выражения
пространственных отношений в совремнном русском языке [Текст] / М. В. Всеволодова, Е. Ю. Владимирский. –
М.: Рус. яз., 1982. – 262 с.
Всеволодова, Владимирский 2008: Всеволодова, М.В., Владимирский, Е.Ю. Способы выражения
пространственных отношений в современном русском языке [Текст] / М. В. Всеволодова, Е. Ю. Владимирский.
Изд. 2-e, доп. – М.: Издательство ЛКИ, 2008. – 288 с. – Библиогр.: с. 250-253. – ISBN 978-5-382-00427-3.
Всеволодова, Панков 2008: Всеволодова, М.В., Панков, Ф.И. К вопросу о категориальном характере
актуального членения и его роли в русском высказывании. Статья первая [Текст] // Вестник Московского
университета. Сер. 9. Филология. – 2008. – № 6.
Всеволодова, Панков 2009: Всеволодова, М.В., Панков, Ф.И. К вопросу о категориальном характере
актуального членения и его роли в русском высказывании. Статья вторая [Текст] // Вестник Московского
университета. Сер. 9. Филология. – 2009. – № 1.
Есперсен 1958: Есперсен, Отто. Философия грамматики [Текст] / О. Есперсен. – М., 1958.
Золотова 1973: Золотова, Г. А. Очерк функционального синтаксиса русского языка [Текст] /
Г. А. Золотова; АН СССР, Ин-т рус. яз. – М.: Наука, 1973. – 351 с.
Ломтев 1973: Ломтев, Т.П. Предложение и его грамматические категории [Текст] / Т.П. Ломтев. – М.,
1973.
Маслов 1965: Маслов, Ю.С. Система основных понятий и терминов славянской аспектологии [Текст] /
Ю. С. Маслов // Вопросы общего языкознания. – Л. 1965.
Маркус 1963: Маркус, С. Лиогический аспект лингвистических оппозиций [Текст] / С. Маркус //
Проблемы структурной лингвистики. – М., 1963.
Мухин 1964: Мухин, А.М. Функциональный анализ синтаксических элементов [Текст] / А. М. Мухин.
М.–Л., 1964.
Мещанинов 1945: Мещанинов, И.И. Понятийные категории в языке [Текст] / И. И. Мещанинов // Труды
военного института иностранных языков. – М., 1945. – № 1.
Прохорова 1980: Прохорова, Н.В. Отбор пространственных и временных конструкций для начального
этапа обучения русскому языку как неродному [Текст] / Н. В. Прохорова: дисс. … канд. педаг. наук. – К., 1980.
Янко 1997: Янко, Т.Е. Обстоятельства времени в коммуникативной структуре предложения [Текст] /
Т. Е. Янко // Логический анализ языка. Язык и время / Отв. ред. Н.Д. Арутюнова. – М., 1997.
Янко 2001: Янко, Т.Е. Коммуникативные стратегии русской речи [Текст] / Т. Е. Янко; Рос. акад. наук;
Ин-т языкознания. – М.: Яз. славян. культуры, 2001. – 382 с.
Lachur 1999: Lachur, Czesław. Semantyka przestrzenna polskich przyimkόw prefigowanych na tle rosyjskim
[Теxt] / C. Lachur. – Opole, 1999.

В статье раскрыто тезис о том, что национальная интерпретация одного и того же факта в рамках
одной категории в разных языках может быть различной. На примере сопоставления языковых реализаций
функционально-семантической категории именной локативности в русском и иранском языках показано, что
языковые средства в каждом языке строго категоризованы, являют собой определенные, национально
детерминированные системы. Определено, что специфика языковых картин мира реализуется на уровне
синтаксиса в виде моделей предложения и набора их трансформов.
Ключевые слова: грамматика, коммуникативная парадигма предложения, лексико-грамматическая
категория, лексико-морфологическая категория, лексико-синтаксическая категория, модель предложения,
национальная языковая картина мира, функционально-семантическая категория.

In the article the thesis that national interpretations of the same fact in the same category in different languages
may be different. For example, comparison of linguistic realizations of functional-semantic category naming locativity
in the Russian and Iranian languages, it is shown that linguistic resources in each language is strictly categorized, they
are a specific, national deterministic systems. It was determined that the specific language pictures of the world is
realized at the level of syntax in the form of models of supply and recruitment of their transformation.
Keywords: grammar, communicative paradigm offers, lexical-grammatical category, lexical-morphological
categories, lexical-syntactic category, the model suggests, the national language picture of the world, functional-
semantic category.
Надійшла до редакції 28 серпня 2009 року.